х условиях. Слова важны, они наделены смыслом и могут иметь драматические последствия.
– Вы правы. Детей у меня пока нет, и мне не хотелось бы однажды встать перед таким выбором. Но в данном конкретном случае нас интересует мужчина – отец, ищущий сына. Он связывался с вами. Можете сказать, сообщили вы ему имя или нет?
– Чтобы узнать это, вам придется, во-первых, назвать мне имя отца, а во-вторых, я должна буду сначала выяснить, раскрыла ли мать тайну своей личности, сообщив и предполагаемую личность отца, а главное, обратился ли ребенок с просьбой в нашу организацию. Раскрыть свою личность – это одно, но именно ребенок принимает решение о целесообразности розысков. Мы разрешаем искать корни, а не ростки, выражаясь фигурально. Понимаете?
– Кажется, да. Ну так что конкретно вы можете нам сообщить?
– Кое-что могу, но не личные данные.
– А по судебному ордеру? – холодным тоном поинтересовался майор.
– Это единственный способ. В судебных делах такое случается редко, в гражданских – тем более. Признаюсь, я никогда не сталкивалась с подобным, но это единственный законный путь. Хочу предупредить, что ордер не обязывает нас отвечать положительно. Разрешение разгласить профессиональную тайну дает нашему сотруднику возможность решить, раскрывать ее или нет, взвесив положительные и отрицательные моменты для заинтересованного лица.
– А если речь идет о преступлении?
Собеседница сыщика вздрогнула и инстинктивно отодвинулась чуть назад.
– Моя коллега не сказала, что вы расследуете преступление. Я подумала…
– Понимаю ваши сомнения, мадам, и буду с вами предельно откровенен. – Делестран посмотрел женщине в глаза и заговорил веским тоном: – На данный момент нет никаких доказательств, что имело место преступление. Вполне вероятен несчастный случай, но… Всегда есть «но» с небольшими деталями, контекстом, вероятностями и, прежде всего, невозможностями. Наша задача – свести на нет вероятности, превратив их в достоверности, и для этого мне нужно знать личность сына жертвы. Если это вас успокоит, замечу, что раскрытие секрета человеку, тоже связанному режимом секретности, обеспечивает неприкосновенность конфиденциальности.
– Если только вам не придется раскрыть секретные сведения в интересах расследования.
– В этом случае у нас возникнет та же этическая проблема, что и у вас: придется соизмерять полезность или вред, наносимый заинтересованному лицу. По сути, мы придерживаемся одной линии поведения.
– И да и нет. Дело в том, что… – Чиновница колебалась, но в конце концов решилась. – Ладно, вот что: направьте судебный запрос в Генеральную инспекцию по социальным вопросам. Вы, конечно, считаете, что окончательное решение не за мной, и это даже хорошо. Мне не придется брать на себя всю тяжесть ответственности.
– Я понимаю. Должно быть, непросто каждый день принимать подобные решения. В вашей практике наверняка случаются прекрасные истории и ужасные разочарования.
Делестран говорил искренне, уговаривая эту даму. На ум пришел термин, но он не стал его произносить – «штопальщики судеб». Это выражение придумал его любимый Сименон, так он называл полицейских. Майор взглянул на Бомон, давая понять, что пора переходить к делу.
– Госпожа Делаво, мне необходима конкретная ценная информация, прежде чем мы приступим к процессуальным действиям. Я назову вам фамилию человека и спрошу, есть ли в ваших файлах информация о его сыне. Если да, нам хотелось бы знать, связали вы их в соответствии с целями возглавляемой вами организации или нет. На данный момент больше мы ни о чем не просим. Мне кажется, это вы можете сделать, не входя в противоречие со своими должностными обязанностями; я прав?
Взгляд женщины стал рассеянным. Судя по всему, она колебалась, хотя в глубине души уже приняла решение.
– Говорите, и я посмотрю, что можно сделать.
Бомон вырвала страницу из блокнота, написала: «Жорж Бернар, родился 17.05.1942» – и протянула ее собеседнице.
– Наберитесь терпения. Это может занять некоторое время.
– Не торопитесь. Напомню еще раз, чтобы вы не сомневались в наших намерениях: я не прошу вас назвать имя, просто ответьте «да» или «нет».
Когда она вышла, Делестран всем своим весом рухнул на стул.
– Что только не приходится делать ради дела!
Время в маленькой комнате текло медленно, но полицейские были уверены, что ожидание не напрасно, хотя чувствовали себя потерянными и время от времени нарушали гнетущее молчание, обмениваясь вполголоса несколькими словами, чтобы успокоиться. «Когда вернемся, позвоню в прокуратуру…» – «Я займусь запросом…» – «Кому его адресовать?» – «Не знаю, посоветуюсь с прокурором…» И через длинную паузу: «Нужно брать с собой книгу, чтобы коротать время ожидания…» Бомон кивнула, соглашаясь.
Они прислушивались к малейшему звуку, пытаясь угадать, что происходит за перегородками: подъехал лифт, дверь закрывается с натугой, скрипит паркет… По улице проехал мощный мотоцикл и затих. Если изо всех сил напрягаешь слух, редко услышишь тишину…
Чтобы чем-то себя занять, лейтенант терзала телефон, просматривая фотогалерею и старые сообщения. Делестран смотрел на часы, наблюдая за движением секундной стрелки. Это был его способ ощутить истинный ток времени: проследив за тремя полными оборотами стрелки, чтобы отрегулировать внутренний хронометр, он испытывал себя – считал до тридцати с закрытыми глазами, потом открывал их, чтобы проверить. С первого раза, естественно, не получилось – пришлось повторить опыт несколько раз, чтобы пойти в ногу со временем.
Секундная стрелка сделала около двадцати оборотов, когда послышался звук приближающихся шагов. Появилась госпожа Делаво, явно испытывающая облегчение. Наконец-то можно будет избавиться от докучливых посетителей!
– У меня для вас хорошие новости. Жорж Бернар действительно связался с нами, чтобы найти сына, который также обратился в нашу службу, желая выяснить свое происхождение. Нам удалось их свести. В отсутствие матери было нелегко установить связь, но благодаря перекрестным проверкам у нас получилось. Это все, что я могу вам сказать.
Делестран и Бомон переглянулись: такого ответа им было недостаточно. Женщина поняла это, но осталась непреклонной.
– Мне жаль, но это всё; остальное – по официальному запросу.
Делестран потер подбородок, ища способ узнать больше. Чиновница не дрогнула, решив стоять до конца.
– Спасибо, что потратили время. Это важная, даже решающая информация для нашего расследования, и мы обязательно отправим запрос как можно скорее, чтобы нам предоставили все имеющиеся у вас досье. – Бомон заговорила торжественным тоном, умиротворяющим, но решительным. – Тем не менее, даже не предоставляя нам нужной информации, которую мы в любом случае получим в более или менее долгосрочной перспективе, могли бы вы сообщить, когда состоялась встреча? Это произошло здесь?
Женщина опасалась скорее себя, чем вопроса, ничем ей не угрожавшего.
– Нет.
– Значит, вы помните; то есть это произошло недавно, так?
Делестран не верил своим ушам – лейтенант действовала очень умело и так уверенно, что все выглядело несложным.
– Зависит от того, что для вас «недавно». В большинстве случаев мы предлагаем заинтересованным лицам провести первую встречу у нас. Вы, конечно, представляете себе, насколько ошеломляющим может быть первый момент… Случаются неожиданные реакции, потому и требуются сопровождение и поддержка.
– Да, представляю. Нам часто приходится сообщать плохие новости… Значит, Жорж Бернар и его сын встретились не здесь. Вам известно где?
– Нет, мне неизвестно. Правда.
– Кто из двоих отказался от встречи у вас? Отец?
– Нет, сын.
– Сын?!
– Да, это можно понять, ведь он искал мать.
– Ну конечно…
Бомон была права, не противоречить должностному лицу – лучший способ узнать немного больше. Делестран с восхищением наблюдал за ее маневрированием.
– Так как же им все-таки удалось найти друг друга?
– Проще простого – они назначили встречу. Мы выступили в роли посредников и закрыли дело. На этом наша работа закончилась.
– Если я правильно поняла, сын назначил встречу отцу?
– Да, он попросил передать письмо, указав в нем место, день и время встречи. Так он нам сказал.
– Когда состоялась встреча?
– Вы переходите черту.
– Знаю, мадам. Но это важно, поверьте. Вы читали дело и знаете ответ.
– Около месяца назад, в начале марта. Я не могу назвать точную дату.
– Нет проблем, мадам. Я понимаю.
Наступила пауза, и майор продолжил задавать вопросы вместо лейтенанта:
– Вы наверняка видели много трогательных воссоединений?
– У ваших расследований тоже случается хороший конец…
– Верно, и это нас объединяет. Полагаю, обычно к вам обращаются дети и матери, реже – отцы. В данном случае появился отец, я не ошибаюсь?
– Вы правы.
– Как давно?
– Достаточно давно. Вскоре после того, как мы открылись, больше двух лет назад. Это нас удивило – мы не имели опыта и не ожидали, что тайна личности будет раскрыта через отца.
– А что же сын? Когда он сделал шаг навстречу?
– Совсем недавно. В феврале этого года.
– Почему он так долго ждал?
– Все непросто. Пришлось перепроверить информацию, нам была неизвестна личность матери, только дата и место рождения. У нас есть еще дела, на них тоже требуется время.
– Вы не поняли, я спрашивал о сыне. Как думаете, почему он так долго ждал?
– Сложный вопрос. Люди хотят знать. Их можно понять: поверьте мне, это очень больно – не знать, кто твои родители. Но сделать последний шаг, как это ни парадоксально, труднее всего. Никто не бывает готов столкнуться лицом к лицу с истиной. С той самой, которая очень далека от той, что мы себе представляли много лет, потому что заполняли пустоту тем или иным способом. Этот шаг угрожает всей сложной конструкции, ослаблявший чувство стыда и даже вины. Перед вами другая правда, и она может быть пугающей. Нужно большое мужество, чтобы пойти до конца. Усыновление в любом случае отмечает человека на всю оставшуюся жизнь. Рана может закрыться, но шрам останется. – Интонация изменилась. Женщина больше не защищалась. Казалось, что она говорит о себе. – Возможно, есть еще более простая причина. Национальный совет по доступу был основан по инициативе Сеголен Руаяль в две тысячи втором году, когда она была министром-делегатом по делам семьи, детей и инвалидов. Немногие знают о нашем существовании, несмотря на все усилия пиарщиков. Нужно было бы…