Полицейские, стиснув зубы, слушали этот жалобный монолог, перемежающийся вздохами, стонами и приглушенными рыданиями, хотя все это не имело никакого отношения к расследованию. Патрис Лекуэн, судя по всему, не лукавил, но, чтобы подвести его к тому, что их действительно интересовало, пришлось позволить этой гниде вернуться очень далеко, в детство, поведать о жестокости отчима и перечислить подробности всех садистских телесных наказаний, которым тот его подвергал. Могло ли это объяснить то, что он стал тем, кем стал? Обязательная программа закончилась рыданиями. Теперь надо было выдохнуть и приступить к обсуждению насущных проблем.
Да, Патрис Лекуэн попал в переплет, но ему встретилась милосердная душа в образе директора супермаркета. Он согласился принять на должность кладовщика освобожденного из тюрьмы. Патрису нравилась эта работа, он был скрыт от посторонних глаз и вновь обретал достоинство, которое дает человеку справедливо оплаченный труд. Бывший арестант честно зарабатывал на жизнь и мог удовлетворять свои потребности. А они, после семи лет под замком, когда вынужден ждать до ночи, чтобы тихо, почти стыдливо, облегчиться, были как у всех. Оттрубив смену, Лекуэн решил побаловать себя подарочком. Одни идут в цветочный магазин или к торговцу вином, другие – в кино или клуб. Разве он не имеет право как честный гражданин отключиться от мелочной тирании повседневности? Не только Патрис прямо с работы ходит к шлюхам, так поступают даже мужчины «в костюмах и при галстуках».
Патрису Лекуэну не нужны были аргументы, чтобы оправдать свой выбор.
Итак, он направился в Париж с твердым намерением хорошо провести время. Чтобы растянуть удовольствие, он не будет слишком разборчив: на внешних бульварах в северо-восточной части Парижа найдется товар ему по карману. Когда он вышел на свободу, довольствовался стоянкой для грузовиков в лесу Фонтенбло; теперь ему хотелось не десятиминутного перепихона на опушке, а комнаты с кроватью, как положено. На месте он покрутился несколько минут, заметил двух или трех подходящих девушек и заговорил с Соньей, потому что у нее были пышная грудь и тонкая талия. Она выглядела опытной – умело продемонстрировала свои упругие сиськи, когда наклонилась к окну, чтобы договориться. Он хотел ее и предвкушал момент, когда достанет это богатство из черной сбруи. Согласовав тариф, она показала ему заброшенное здание неподалеку; он отказался, удивился, что у нее нет удобной комнаты, и предложил снять номер. Девушка согласилась: «За твой счет!» Это выходило за рамки бюджета, но Патрис был готов пойти на жертву. Он много работал и мог в кои веки раз позволить себе маленькое безумие, лишь бы спектакль продлился дольше обычного. Девушка попросила больше денег. Патрис хотел, чтобы она села в машину, надеясь поторговаться: раз он платит за гостиницу, она должна сделать скидку. Девица отказалась, он попытался убедить ее, она не сдалась: 150 евро плюс комната! Слишком много, в три раза больше первоначально запланированной суммы. Патрис получал минимальную зарплату, значит, должен работать три дня, чтобы позволить себе час удовольствия. Нет, она просто обязана сделать над собой усилие. Именно усилие – это слово он часто повторял. Усилие нужно разделить по справедливости! Является ли это объяснением того, что случилось дальше? Его версия сильно отличалась от версии потерпевшей и свидетеля. Разговор пошел на повышенных тонах, она хотела выйти из машины, он схватил ее за руку, чтобы удержать. Она отбивалась, пыталась ударить его. Он защищался, и в конце концов она распылила газ ему в лицо. Что было дальше, он не понял. Вмешался какой-то мужчина и вытащил его из автомобиля; потом он обнаружил, что лежит на земле и ему нечем дышать. Приехала полиция, на него надели наручники, хотя он ничего не сделал. Всего лишь хотел защитить себя. Несправедливость, еще одна в ряду многих…
Исходя из протоколов трех допросов, было очевидно, что Лекуэн врал, но пытался ли он похитить Сонью Элауэд? Его спросили об оружии, ответ получили уклончивый. «Это игрушка, я использую ее для самозащиты и чтобы произвести впечатление». Репутация Лекуэна была общеизвестна, и на него то и дело нападали всякие подонки. Он размахивал пистолетом, думая произвести впечатление на проститутку, может, и ударил ее по затылку, но обороняясь! Патрис ничего не помнил. Она его колотила, ему нечем было дышать, щипало глаза, зрение мутилось. В запале борьбы все было возможно.
Чуть позже задержанного снова допросили, сопоставив его версию с другими – в частности, с показаниями свидетеля. Он ни в чем не был уверен. Может, проститутка и не садилась в машину, а вела переговоры, стоя на улице… Он не собирался затаскивать ее силой. Какие у него были намерения? Да никаких. Успокоить ее и поехать в отель, как договаривались. Несмотря на послужной список и психологический профиль, у сыщиков были все основания поверить ему: за попытку похищения человека дают 20 лет тюрьмы, а судьи неизбежно примут во внимание его прошлое. Лекуэн потеряет работу и вернется в тюрьму – мысль об этом была ему невыносима. Патрис зарыдал, сквозь слезы проклиная все на свете. Почему люди ополчились против него? Зачем он только родился? Его жизнь – ад, нужно с ней покончить и отправиться в какой-никакой, но рай. Он не произнес слово «самоубийство», но его намеки звучали недвусмысленно. Полицейские, привычные к подобным спектаклям, все же почувствовали себя неуютно. Не желая дольше терпеть этот гадкий суицидальный шантаж, они отправили задержанного обратно в камеру под предлогом оформления протоколов. Дело как таковое их не зацепило, однако надо было провести многочисленные перепроверки его причастности к трем делам об исчезновениях, что позволило продлить срок предварительного задержания.
Получив ордер, группа провела тщательный обыск в доме Патриса Лекуэна. По просьбе подозреваемого полиция не стала «афишировать его в городе». Они припарковались перед подъездом, не выключая двигатель, а он вышел из машины без наручников в сопровождении Делестрана и Бомон, которых провел на четвертый этаж. Двое других членов группы присоединились к ним после того, как отогнали машину в сторону. Когда Патрис освободился, ему выдали ключи от квартиры, в которой он жил с матерью. Она умерла за пятнадцать месяцев до его выхода из тюрьмы. Еще одна несправедливость – суд отказал в специальном разрешении присутствовать на похоронах. Постепенно Лекуэн погасил задолженность по арендной плате, комнату матери оставил нетронутой и теперь попросил не переворачивать там все вверх дном.
Комната напоминала жилище подростка, предоставленного самому себе. У кровати среди разбросанной по полу одежды валялись остатки пиццы на одноразовой тарелке, в которой он тушил окурки, пакеты из-под чипсов и пустые бутылки из-под содовой. Стены были увешаны постерами давно забытых музыкальных групп, малоизвестных футбольных команд и киноактрис в нежном возрасте. Было странно внезапно оказаться в подобной обстановке. Все принадлежало прошлому, предыдущему десятилетию, включая случайную, плохо сохранившуюся мебель. Полицейские искали, толком не зная, что именно. Напротив кровати на письменном столе стояли телевизор и видеомагнитофон, лежала стопка видеокассет в «откровенных» обложках. На несвежих простынях только слепой не заметил бы характерные пятна. Под кроватью обнаружилась внушительная коллекция порнографических книжек. Сыщики лучше других знали, что частная жизнь не всегда бывает… незапятнанной.
Обыск, конечно, ничего не дал. Хотя поработать пришлось на совесть.
Другие члены группы нанесли визит директору супермаркета в коммуне Брюнуа, работодателю Патриса Лекуэна. Это тоже была проверка – требовалось подтвердить данные мобильного. Во время трех подозрительных исчезновений Лекуэн действительно находился на рабочем месте. Полиции были известны случаи, когда телефоны оставались в сети за сто километров от хозяина, который из осторожности не брал гаджет на место преступления. Зная прошлое своего работника, директор не удивился визиту. За первые три месяца у него не было жалоб на Лекуэна – напротив, он всячески стремился реабилитироваться. Директор познакомился с ним как с бывшим заключенным и решил дать ему шанс, в котором до сих пор отказывала жизнь. Он ни о чем не спрашивал, лишь отвечал на вопросы низким голосом с обманчиво отстраненным видом. Станислас Рьо был зачарован выправкой директора и его бесстрастным взглядом. Могло показаться, что он лишился всех иллюзий, но не отрекся от активной жизненной позиции. Возможно, из-за седых, стриженных ежиком волос директор напомнил офицеру сначала Габена, а потом и Делона.
В итоге в тот пятничный вечер собравшиеся в кабинете Делестрана полицейские были уверены в одном: Патрис Лекуэн не имеет никакого отношения к исчезновениям трех женщин, а с попыткой похищения Соньи будет разбираться суд. Дело Лекуэна оказалось простым, но отнеслись к нему с привычной серьезностью. В памяти осталось неприятное послевкусие – даже им не так часто приходилось видеть подобный бардак в доме человека; кроме того, усилий потратили много, а в деле о трех исчезнувших так и не продвинулись.
Все шло не так, даже пиво было теплым. Полицейские не решались разойтись: так случается, если мучает совесть за незавершенное дело. Делестран некоторое время размышлял в своем углу, потом принял единственно правильное решение и отправил всех по домам. Нужно уметь отпускать вожжи. Он редко так поступал, но сейчас это был оптимальный вариант.
Все разошлись, Делестран начал собирать вещи, и тут в кабинет ворвался мужчина. Майор так удивился, что даже сделал шаг назад, но тут узнал незваного посетителя.
– Господин Пивто? Что вы здесь делаете?
– Что делаю, майор? То, что положено делать вам, – ищу свою жену!
Взгляд у мужчины был нехороший.
– Но… я не понимаю. Кто вас впустил?
– Одна из ваших коллег. Хоть кого-то волнует исчезновение моей жены!
Делестран нахмурился. Его поставили бы в известность первым, надумай кто-то из сотрудников вызвать Пивто в комиссариат. Резким кивком тот указал на мусорную корзинку с пустыми бутылками.