Матиас еще крепче зажмурился, чтобы стереть реальность. Рука с револьвером дрожала, другая была сжата в кулак до белых костяшек.
Делестрану сообщили через наушник, что Митч и Виктуар уехали в деревню за ручным болторезом.
– Я слушаю вас, господин Матиас, не трусьте, скажите правду! – Он повысил голос: – Я вас слушаю. Что такого ужасного сказал ваш отец, что вы его толкнули?
Делестран снова и снова повторял свои вопросы в надежде на ответную реакцию.
– Вы ведь толкнули его, так? Толкнули – и он упал. Именно это вас мучает, это вы не в силах вынести? Бедняга был героем, да, героем… Чем он заслужил такую жестокую участь? – Делестран намеренно провоцировал Матиаса. – Он не бросал вас, но погиб по вашей вине! Вы убили его собственными руками! – Майор педалировал гнев, чтобы вызвать хоть какую-нибудь реакцию. – Эй, Матиас, ты меня слушаешь? Валентин Матиас, сын Жоржа Бернара и Матильды де Моссикур, тебе не сбежать! Я желаю знать!
– Это был несчастный случай. Несчастный случай! – раздался жалобный возглас.
– Что значит – несчастный случай?
– Он не хотел отдавать фотографию.
– Твоей матери? Ту, что так бережно хранил?
Валентин Матиас открыл глаза и перевел взгляд на Делестрана.
– Вы в курсе?
– Да, я побывал в его комнате. Мне рассказали о вашем отце – его подруга, она заботилась о Жорже, когда он приехал в Париж. От этой женщины я и узнал о фотографии вашей мамы.
Делестран сознательно использовал слова «мама» и «отец» на контрасте.
– Вы общались с этой полячкой? Этой… шлюхой?!
– Стоп, господин Матиас! Я готов выслушать все, что угодно, но не все могу стерпеть. Эта женщина, Николь, заслуживает уважения. Она заботилась о вашем отце и, уж вы мне поверьте, оплакивает его!
Валентин Матиас осознал свой промах, что, как ни странно, сыграло на руку майору. Доктор сожалел о своей грубости, его лицо расслабилось; он немного опустил револьвер и повернулся, чтобы поймать взгляд Делестрана.
– Да, отец рассказал мне о той, которая, так сказать, заменила мою мать. Вы правы, не имеет значения, что она проститутка.
– Так что там с фотографией?
– Он показал ее мне. Снимок не какой-то там женщины, а моей мамы. Да, мамы. Вы понимаете?
– Да, понимаю.
– Она была его женщиной, той, которую он любил всю жизнь – страстно, безумно – и почитал, как икону. А для меня она была Моя Мама! Понимаете? Он показал карточку, и я увидел ее. Она была такая красивая! Я держал фотографию в руках. Он дал ее мне и тут же забрал назад. Он хотел оставить ее себе, я попытался отобрать, он яростно боролся, и я… Я толкнул его, и он опрокинулся на спину… Это был несчастный случай, я не собирался…
Доктор заплакал крупными, как у ребенка, слезами, медленно опуская револьвер, и схватил подушку, чтобы заглушить крик отчаяния. Ему стало нечем дышать.
Все могло резко перемениться. Как поступить? Делестран решил встать, сделать несколько шагов в сторону несчастного, забрать револьвер и обнять его. Он оперся на подлокотники, наклонился вперед, но бурная реакция Матиаса удержала его на месте. Безумец порывистым движением приставил револьвер к виску и с ненавистью посмотрел на сыщика.
– Не подходите! Не приближайтесь – или я выстрелю!
Делестран тяжело рухнул в кресло и крепче сжал оружие.
– Не делайте этого. Не валяйте дурака. Вы такого не заслуживаете, господин Матиас.
– Я не заслуживаю? Да что вы знаете о том, чего я заслуживаю?! Считаете, я изначально заслуживал такую кособокую, перекореженную жизнь? Знали бы вы, сколько раз я оказывался на краю обрыва и хотел прыгнуть в пустоту, чтобы достичь дна пропасти, полной вопросов без ответов!
Слезы не облегчили страдания, на губах доктора пузырилась пена. Пусть выговорится. Делестран повел себя как участливый слушатель, впитывая все, что на него выливалось. Матиас вещал с удивительным здравомыслием, хоть и был не в себе.
– Вы знаете, каково это – жить бастардом? Нет, вы не можете знать! А еще рассуждаете о каких-то заслугах… Я был совершенно не похож на приемных родителей – заслуженное это было наказание или нет? А подозрительность и недоверие, заставлявшие чувствовать себя самозванцем? Я всю жизнь был чужаком. Полагаете, я это заслужил? Но я ведь ни о чем не просил. Тем более о подобной жизни, так что умереть не боюсь… Понимаете? Да куда вам!
Матиас разъярился, в его глазах полыхал огонь ненависти. Он рассказал ужасную правду о том, как несправедливо обижены все дети, рожденные «анонимно».
– Когда появляешься на свет, как я, много фантазируешь о своем происхождении, чтобы не чувствовать себя забытой посылкой, но в конце концов понимаешь, что это лишено смысла и жизни доверять нельзя. Это лишено смысла. Бесчеловечно быть ничьим сыном! Всю жизнь стыдиться того, что тебя бросили, отвергли. В результате становишься воистину виноватым! И не говорите мне, кто чего заслужил.
Жестикулируя револьвером, Матиас изрыгал ярость, ядовитое чувство, с которым жил с младых ногтей.
– Моя заслуга – анонимность. Слышите меня? Я – аноним, а это – преступление! Да, преступление, и этим женщинам нужно осознать свою вину, которую они взваливают на плечи детей, которых бросают без причины. Я, видите ли, умею отличать виноватых от невинных. У этих трех баб не было причин бросать своих детей; их, а не меня должны судить!
– Я вас не сужу, господин Матиас.
– Вы – нет, но остальные… они поступят именно так, и уже поступают. Меня не пугает Страшный суд, я не верю во всю эту чушь! Страшный суд для такого, как я, это каждодневное бытие…
Последние слова что-то напомнили Делестрану. Он где-то читал их, и ему захотелось повернуться к книжным полкам.
– Я понимаю вашу жажду мести, но не думаете ли вы, что она будет полностью удовлетворена, если вы облечете ее в слова перед теми, кому выпадет тяжкое бремя судить вас?
– Бросьте! Мне плевать. Я сделаю себе небольшое одолжение, хотите вы того или нет: избавлю себя от судилища. Бах!
Он вдавил дуло в висок.
– Господин Матиас, не делайте этого, пожалуйста! Вам потребовалось много мужества, чтобы сделать то, что вы сделали. Вы любите жизнь и потому помогаете женщинам рожать детей. Вы не можете отречься от своей жизни, только не после всех этих лет!
– Именно так. Мужества в моем случае потребовалось больше, чтобы жить, чем нужно, чтобы умереть. Так что не говорите мне, что я должен или не должен делать. Я волен отречься от жизни, смерти и всего остального дерьма! Довольно, Делестран, пора ставить точку!
«Невероятно, – подумал майор, – я назвал свое имя один или два раза, но он запомнил…»
– Настоящее мужество – это умение умереть!
– Вы прочли столько книг; как же вам не стыдно говорить подобные вещи? – Сыщик повернулся и широким жестом обвел книжные полки. – Настоящее мужество – и вам это прекрасно известно – это когда приговоренный идет на смерть, не моля о пощаде. Вот истинное мужество свободного человека! Вы правда верите, что, совершив самоубийство, докажете миру, что контролируете свою жизнь? Вы не останетесь один, я буду свидетелем. Мне, видите ли, тоже придется давать показания в суде, и я не стану говорить от вашего имени. Вы хотите навязать мне свою смерть?
– Ну так уходите и оставьте меня, наконец, в покое! Все просто: уйдете – и не станете свидетелем.
– И что? Знать-то я буду!
– Убирайтесь! Идите, пока не стало слишком поздно. Слышите меня?
– Да, слышу, и нет, не уйду. Останусь с вами.
– Валите отсюда, будьте вы прокляты тысячу раз!
Последовало долгое молчание, предвещавшее, несмотря ни на что, близкий конец, пусть и неизвестно какой. Делестран насторожился. Он наблюдал за метаниями человека, борющегося с собственными рефлексиями. Нельзя, чтобы это продлилось еще. Матиас безвозвратно отдалялся. Майор не мог допустить, чтобы ниточка между ними порвалась.
– Извините, можете дать мне сигарету?
Делестран не раздумывал – все вышло спонтанно. Желание было внезапным и очень реальным. Матиас не реагировал. Он смотрел пустым взглядом, подняв правую руку к голове.
– Вы меня слышите, доктор?
Матиас покосился на сыщика.
– Я очень хочу курить. Дадите сигарету?
Доктор придвинулся к столику и молча подтолкнул пачку к сыщику, потом переместился на диван, чтобы оказаться на максимально далеком расстоянии от него. Делестран осторожно, избегая резких движений, взял «Мальборо», достал сигарету, поднес к губам и только тут осознал, что оставил оружие на кресле. Он не запаниковал: держа в одной руке зажигалку, другой вернул пачку доктору и поднял на него глаза.
– Будете?
Тот ответил через мгновение:
– Сигарета смертника?
– Или обреченного на жизнь?
– Стакан наполовину полон или наполовину пуст?
– В каком-то смысле. Все зависит от того, что вы хотите видеть, доктор.
Делестран не стал ждать ответа. Он вынул из пачки еще одну сигарету, на удивление естественным жестом поднес ее к неподвижному лицу – и то вдруг ожило. Рот Матиаса приоткрылся. Сыщик щелкнул зажигалкой и поднес огонек к сигарете доктора. Для большего удобства он положил ладонь на то место, где только что сидел Матиас. Майор оказался очень близко, так близко, что не смог бы вмешаться, если б напряженный указательный палец его визави надавил на спусковой крючок. Произошел настоящий поединок взглядов над раскаленным кончиком сигареты.
Делестран отступил, но снова садиться не собирался. Затянулся, обвел взглядом полки и выпустил густую струю дыма.
– Все эти книги наводят на мысль о вашем отце. У него их было великое множество. Возможно, даже больше, чем у вас. Я уверен: если присмотрюсь, обнаружу почти те же названия. У вас наверняка состоялись интереснейшие беседы.
– Что-что?! Беседы? Вы издеваетесь?
Делестран понял, что невинная реплика может обернуться против него. Его напугала презрительная улыбка, с которой Матиас посмотрел на свои книги.
– Все это чушь собачья; жизнь – не литература. Настоящая жизнь – это настоящая жизнь, а мою украли, растоптали в момент рождения. Так что да, мы находим утешение в книгах, но это иллюзия, обман. Печатная ложь. Отвратительно! От глагола «отвращать». Все это дерьмо нужно было бы сжечь. Вам ясно? Отодвиньтесь!