Наверху, в просторном ателье с высокими потолками невысокий лысый человек с почти маниакальной сосредоточенностью, один за другим, подгонял на моделях предметы одежды, в которых завтра они выйдут на подиум. Череда булавок была приколота к его левой штанине, а из правого переднего кармана торчали ножницы. Это был Доменико Дольче, 46-летний владелец половины Dolce&Gabbana. У него была осанка, характерная для всех портных мира, – особая сгорбленность, позволяющая одновременно держаться рукой за край штанины, а другой дотягиваться до линии талии, плеч или воротника. Его руки мелькали, прикалывая, подшивая и подтыкая, неизменно завершая дело легким похлопыванием. По мере работы рук ноги описывали круги вокруг модели, то подвигаясь ближе, то отступая. Модели стояли над Дольче молча, с высоты наблюдая за тем, как внизу бурлило шитье.
На другом конце зала, томно раскинувшись в кресле, не обращая на Дольче никакого внимания, сидел высокий человек в камуфляжных штанах и оливково-зеленом свитере с V-образным вырезом, надетом поверх синей рубашки. В его одежде я заметил ту продуманную небрежность, которая, как известно, является следствием самого тщательного расчета. Стройный, очень загорелый, он имел выражение не усталое или скучающее, а совершенно отсутствующее. Это был Стефано Габбана, 42-летний партнер Дольче. Стефано оперся лбом на руку, и небольшая татуировка в виде креста показалась над воротником его рубашки; видимо, более сложный рисунок располагался ниже основания шеи.
Дизайнеры работали над коллекцией с августа. Почти всю портновскую работу (раскрой, подгонка шитье) делает Дольче, вначале набрасывая эскизы, затем изготавливая муслиновые прототипы или макеты, постепенно заполняя ими десятки манекенов по всей студии. Габбана помогает с выбором ткани и общей идеей коллекции, но его главный вклад в процесс создания начинается на этапе примерок. Профессиональная компетенция Габбаны касается не производства, а оценки костюма. Его работа выполняется за секунду – ту секунду, когда костюм производит впечатление. Габбана – глаза, необходимые рукам Дольче. Сейчас эти глаза были голодны; видимо, для поддержания оживленности им требовалась порция свежих образов, а теперь они были пусты, словно отказ, скрывавшийся в них, берег аппетит, чтобы по сигналу Дольче наброситься на очередной костюм.
То, как Дольче и Габбана звучат, напоминает и их одежду. Они говорят о работе так же, как выполняют ее. Дольче начинает мысль, Габбана подчеркивает факты цветом, нашивает анекдот, после чего Дольче закругляет беседу, погладив, похлопав и подоткнув.
Габбана: «Я люблю одежду, но не слишком люблю ее касаться. Не хочу тратить слишком много времени на один костюм».
Дольче: «У него очень быстрый глаз». Габбана: «Мне нужно, чтобы образ мне понравился, а затем я хочу двигаться дальше. Доменико – перфекционист».
Дольче: «А я люблю касаться одежды».
Восемьдесят шесть комплектов, развешанные на подвижных металлических вешалках по трем стенам зала, демонстрировали портновское измерение этого диалога. Соответствующие аксессуары, аккуратно сложенные в прозрачные пакетики, были похожи на упаковки детских конфет. Я разглядел темные консервативные костюмы и пальто, в которых невозможно было не почувствовать наследие сицилийского прошлого Дольче, и лисью шубу с камуфляжными вставками – предмет решительно в духе Габбаны. В коллекции в этот раз насчитывалось тринадцать видов джинсов. Деним оказался тканью, которая отражает личности обоих дизайнеров с наибольшим успехом. Джинсы были забрызганы краской, декорированы стразами, вставками из змеиной кожи и вышивкой, по-разному изодраны и стерты. Изысканный износ ткани оказывается не менее затратным и долгим делом, чем, к примеру, вышивка. Ткань протирают вручную – режут ножом, затем оттирают пемзой. Но каким бы ни было изобилие орнамента, выпавшее на долю джинсов, их посадка остается классической и нисколько не вычурной. Для Dolce&Gabbana бурный импульс к избыточности неизменно сдерживается строгими пределами хорошего шитья.
Дольче и Габбана становятся для поколения 2000-х теми, кем в 90-х была Прада, а в 80-х Армани – gli stilisti, теми, чья восприимчивость и чуткость определяет вкус десятилетия. В 2003-м их продажи в Италии (одежда, солнцезащитные очки, парфюм, белье, часы, украшения) превзошли успехи всех прочих модных домов. И, хотя в мировых продажах объем дома составляет лишь половину Armani, дуэт быстро догоняет. (В прошлом году они обошли Versace в общих продажах.) Dolce&Gabbana – это анти-Armani. Джорджио Армани придумал, как экспортировать в Америку отличительный итальянский стиль – лощеную, в серых тонах эстетику итальянского индустриального дизайна, соединив ее с кинематографичным гламуром. Так он научил Голливуд одеваться по-итальянски. Dolce&Gabbana впитала триумф Armani, а десятилетие спустя расширила его, научив итальянцев выглядеть по-голливудски.
Вклад Dolce&Gabbana в индустрию моды сложно измерить, пытаясь выделить силуэт или форму, которую они изменили, или вид ткани, который изобрели. В женской линии они отдают предпочтение значительно более женственному силуэту, нежели сухому и мужеподобному образу минималистов Prada, Jil Sander и Helmut Lang, но это едва ли можно назвать прорывом. На мой взгляд, лучшее место для наблюдения за следами их влияния – тротуар любого итальянского города: расклешенные джинсы с заниженной талией, чуть волочащиеся по асфальту, ремень со стразами, вязаная шапка, солнечные очки, украшения и нижнее белье, выглядывающее из-под пояса. Лук D&G настолько же про отношение, насколько он про одежду – в брюках масса карманов, молний и кнопок, завязки, болтающиеся полоски ткани, пряжки, стразы, массивные металлические лого. (Оказаться позади поклонника Dolce&Gabbana в очереди на металлодетектор – не самая большая удача.) Послание D&G – это одежда, чтобы освежить безучастные взгляды.
«D’accordo», – позвал Дольче, и Габбана поднял глаза. Глаза будто вдохнули костюм. Габбана расправил свои длинные ноги и поднялся. Когда ему что-то не нравилось, он сразу говорил «No». Дольче редко спорил, а если и пытался, Габбана поднимал палец, качал головой и снова говорил «No». На этот раз вердикт был «Si». На модели не было рубашки, но были джинсы с поясом с массивным логотипом D&G на пряжке. Габбана походил позади модели, одобрительно покивал тому, как сидели джинсы, выудил несколько украшений из корзинки с аксессуарами и приложил их к груди модели.
«Perfetto», – сказал Габбана и уселся в свое кресло.
В отличие от семейств Гуччи, Прада, Пуччи, Дзенья, Феррагамо и Фенди, Дольче и Габбана не могут похвастаться происхождением. Они не из благородных семей, веками создававших предметы роскоши, чей сверхстатус в итальянской иерархии моды не поддается сомнению. Они начинали как аутсайдеры, с улицы разглядывавшие, прижимая носы, витрины модного мира. Отличие их бизнеса и стиля основано не столько на истории семьи или традиции ремесла, а на отношениях друг с другом. И единственной причиной тому, что Дольче и Габбана оказались творческими и деловыми партнерами, является то, что некогда они были партнерами романтическими.
Дольче родился в 1958 году на Сицилии. Он вырос в городке Полицци-Дженероза, недалеко от Палермо. Его отец Саверио был sarto, портным, а мать Сара торговала одеждой и тканями в местном универмаге. Саверио шил одежду на все случаи жизни: от тяжелых шерстяных пальто, в которых ездили верхом джентри[5], до черных бархатных крестьянских шапочек, которые носили работники их усадеб. Он шил и разнообразные предметы нижнего белья: майки, бюстгальтеры, всевозможные пояса для чулок, корсеты и нижние юбки. Когда в городе играли свадьбу, он шил платье невесте и костюмы жениху и шаферу. В семье Дольче времена года отличались весом ткани, с которой работала семья: лен для лета, вельвет, габардин или легкая шерсть для осени, тяжелая шерсть для зимы, хлопок для весны. В воспоминаниях Дольче о детстве погода и ткань всегда рядом – как свет выглядит на ткани. По ночам одежду, над которой работал отец, развешивали в магазине на потолочных балках, и она пугала мальчика, приобретая в его воображении угрожающие размеры.
Дольче: «Когда мне было шесть лет, я сшил себе штаны».
Габбана: «Как для куклы».
Дольче: «Всю одежду я шил себе сам в мастерской отца».
Габбана: «Видишь? Он гений. Я не похож на него».
Габбана родился в Милане в 1962 году. Его отец работал в типографии, а мать гладила белье в химчистке.
Габбана: «Мода и роскошь у нас дома не обсуждались. Единственный дизайнер, которого я знал, был Фиоруччи».
Дольче: «Который даже не был дизайнером». Габбана: «Скорее, он художник по графике, который работает с тканью».
Дольче: «Создатель стиля». Габбана: «Я этого не знал!»
Интересы подростка Габбаны лежали в плоскости «поп-музыки, танцев, катания на motorino и безумств. Я носил рубашку Lacoste, джинсы Levi’s и очки RayBan, оригинальные, зеленые в золотой оправе, и также сапоги с квадратными носами, но не Frye. И у меня были любовники», – сказал он мрачно. «Many lovers». (На секунду мне показалось, что он сказал «лоуферс», и удивился, сколько же пар могло быть у парня[6].) Воспоминания Габбаны – ослепительный калейдоскоп цвета, света и скорости, жизнь, какой она кажется с седла motorino. (Он все еще раскатывает по Милану на своем motorino, приметно выкрашенном в цвета леопарда; скутер часто можно заметить у дверей обшитого стеклом головного офиса D&G на виа Гольдони.) В старших классах школы Габбана изучал графический дизайн, но учеба у него не шла, и по окончании школы ему понадобилась работа. Друг предложил модный бизнес.
Это было начало 80-х, начало эры итальянского прет-а-порте. В 1982 году Джорджио Армани появился на обложке «Time», отчасти благодаря успеху фильма «Американский жиголо», в котором Ричард Гир выделывал свои коленца в костюме