Танцевали все вместе и по очереди — и принцы, и пажи, и карлики! Это была очень пышная свадьба, даже если на нее смотреть в бинокль наоборот! Старая дама взглянула на Утченко, молча отняла у него бинокль, перевернула, как надо, и сунула обратно.
Теперь сказочный мир был рядом! Он даже отшатнулся, чтоб не удариться лбом о дворец. Казалось — протяни руку, и он мог бы коснуться сверкающего платья принцессы или короны короля, блестевшей на рыжих буклях!
А как интересно было в это время за кулисами! Все было видно в перламутровый бинокль! Там, в позах Дега – за стеной света, – готовились балерины к выходу! Некоторые приседали, придерживаясь за тяжелые кисти занавеса...
Световая полоса отделяла семнадцатый пышный век от двадцатого! Здесь, на троне, сидел король, а там, на стуле – пожарный. Но и там было очень романтично!
А как было интересно в оркестре! Музыка мяукала, щебетала, рычала при помощи контрабасов; скакала вместе с людоедом на сцене семимильными шагами. А что делалось на пюпитре у дирижера!
Под тенью летающей волшебной дирижерской палочки ноты — человечки с черными и белыми головками — скакали на пяти линейках, размахивая диезами, бемолями и форшлагами! Они плясали в своих клеточках!
Утченко подпрыгивал на месте! Его ноги готовы были сами пойти в пляс, как вдруг... он вздрогнул, словно от электрического тока, и замер!
На сцене возникло видение с золотой коронкой на белокурых волосах. Необыкновенное существо, которое он только что встретил и которое ему всегда снилось!
Совершенство, о котором он мечтал всю жизнь.
Это совершенство появилось в розовой пачке, усыпанной блестками! Он зажмурился.
И когда опять открыл глаза – совершенство встало в третью позицию и с застенчивой улыбкой поглядело на дирижера.
Сердце Утченко забилось так, что он уже не слышал музыки! Его сердце забилось так, что уже никто не слышал музыки!
– Ч-шш, – зашикали на него со всех сторон.
– Ч-шш, – зашипела старая дама.
Но сердце билось, и он не видел никого, кроме нее.
В медленных, словно в блаженном сне, пленительных поворотах он видел только ее! Только ее!
А все другое остановилось! Все другое замерло! И музыка без конца повторяла ее номер! Музыка растягивалась и замирала в длиннейших фермато! На сцене забили фонтаны!
– Кто это? – прошептал Утченко, не отрывая глаз от бинокля.
– Синичкина, – сказала дама скрипучим голосом, – Фея Бриллиантов. И отняла у него бинокль. И вовремя это сделала.
Потому что Утченко в следующий миг уже не было на месте! Он был уже на сцене! Он был на сцене, среди придворных, в своем пиджачке, но со страусовым пером на голове.
– Извините, – сказал он Коту в сапогах, наступив ему на хвост. Он растолкал женихов принцессы и, одернув пиджачок, подал руку фее. А потом поправил страусовое перо и повел ее по сцене.
– Я ждал Вас всю жизнь, – прошептал он фее.
– Па-де-ша, – сказала озабоченно фея сама себе и сделала па-де-ша.
– Я думал, что уже никогда Вас не встречу...
– А теперь ронд-де-жамб, – сказала Синичкина, тяжело дыша, поворачиваясь на одной ножке...
– ...и баллотэ! И баллонэ! И ренверсэ! Всё...
– Только, пожалуйста... Будьте добры... если можно... не уходите из моего сна...
Но фея поглядела на дирижерскую палочку и с последним вздохом арф убежала, высоко подняв руки, оставив Утченко среди надменных женихов принцессы – Шери, Шарман, Фортюнэ и Флер де Пуа.
Они только схватились за шпаги, как... Утченко исчез!
Утченко выбежал мимо зрителей из галерки...
Он мчался с лестницы, отражаясь в зеркалах – навстречу выскакивали капельдинерши, вскакивали гардеробщики – но он уже был далеко!
Он пролетел через вестибюль на улицу.
Все блистало, сверкало, лучилось мягким радужным светом.
Нити сверкающего дождя свисали дрожащим занавесом до земли...
Бал продолжался!
Асфальт преломлялся, будто в хрустальной призме, – синие, желтые, голубые ступени странного радостного мира вели неизвестно куда...
И звучала музыка Феи Бриллиантов.
И танцевали огни фонарей, вспыхивали иголки спектра.
Утченко бежал под дождем.
Он что-то искал, лавируя между зонтиками... Он бежал по Невскому... На башне городской Думы били часы...
Но вот он увидел в подворотне трех толстых цветочниц. Они держали пышные георгины, которые никто не покупал.
– Всю корзинку, – сказал Утченко, тяжело дыша. – И Вашу всю корзинку! И Вашу, пожалуйста!
Цветочницы поглядели на него, разинув рты.
– Раз, два, три... семь букетов, – сказала одна. – На четырнадцать тугриков.
– А у меня на десять.
– А мои на двенадцать сорок.
Утченко вывернул карманы. В одном было три рубля, платок, пропуск в студию и двести граммов колбасы.
В другом вообще ничего не было. Только номерок от вешалки.
– Ах, ты пропасть... – сказал Утченко.
А потом сказал:
– Пожалуйста, ну я Вас очень прошу... Ну, что Вам стоит... Не расходитесь пока, хорошо? И никому не давайте цветов! Я сейчас! Сию минуту!
Он сунул им трешку и, зажав в кулаке номерок от вешалки, умчался, прыгая через лужи.
А торговки поглядели друг на друга, а одна постучала себе по лбу.
Утченко мчался, прыгая через сверкающие лужи, его гнала музыка. Прохожие останавливались и глядели вслед.
Он ворвался в театр, к вешалке.
И сейчас же выбежал обратно, размахивая плащом и шляпой.
Торговки собрались уходить.
Они уже открыли зонтики, но тут, задыхаясь, появился мокрый и счастливый Утченко.
Он с маху надел свою шляпу на одну цветочницу, бросил свой плащ двум другим и забрал все цветы в охапку.
Представление окончилось.
Все хлопали и без конца вызывали артистов.
Перед занавесом кланялись принцесса Аврора, принц Дезире и другие.
Феи Бриллиантов не было.
На сцену летели маленькие букетики.
Принц и принцесса прижимали их к сердцам.
И тут в зале появился Утченко. Из-за цветов были видны только его нос и ноги.
– Фее Бриллиантов, – шепнул Утченко, передав огромный букет какой-то даме из последнего ряда.
– Фее Бриллиантов, – сказала дама и передала цветы дальше.
Огромный букет, покачиваясь, плыл по рядам, над головами... Зрители ахали, нюхали цветы, расплывались в улыбках и передавали цветы все ближе к сцене.
Принцесса Аврора шепнула что-то принцу Дезире, и они, улыбаясь, ждали подплывающие георгины.
Генерал в панцире орденов протянул букет из второго ряда в первый – негру во фраке, с белым галстуком-бабочкой.
Негр передал цветы в оркестр дирижеру.
Букет поплыл над оркестром и провалился над струнной группой. Его долго собирали музыканты по цветку, и, наконец, самый длинный контрабасист, встав на стул, подал букет принцу, подбежавшему к рампе.
Публика бурно аплодировала.
Принцесса послала в зал воздушный поцелуй.
– Это не Вам, – сказал нижайшим басом контрабасист, – это Фее Бриллиантов.
– Синичкиной? – ахнула принцесса.
– Не может быть, – сказал принц.
– Синичкина! Синичкина! – кричали придворные и карлики.
– Маруся! – орал за кулисами лысый инспектор балета.
Кот в сапогах мчался по коридору кулис, вдоль уборных. Из уборных высунулись полуодетые Серый Волк и Красная Шапочка.
Кот в сапогах распахнул дверь в комнате для одиннадцати фей. Перед зеркалом сидела Маруся Синичкина и стирала белую полосу с носа в веснушках.
– Синичкина! – завопил Кот в сапогах.
– Что случилось? – испугалась она.
– В чем дело?! – повскакали от зеркал феи.
Кот в сапогах, ни слова не говоря, схватил Марусю за руку и потащил на сцену, мимо артистов, репетиторов и писанного на холсте замка, который уносили рабочие.
Перепуганную Синичкину вытолкнули на сцену. Вся публика, все ярусы вызывали, скандируя, Синичкину.
Огни рампы слепили ей глаза, и вся масса зрителей сливалась в одно многоголовое чудовище.
Она была оглушена.
Принцесса Аврора и принц, криво и очаровательно улыбаясь, сунули ей огромный букет.
Синичкина попятилась. Георгины посыпались из ее рук.
Занавес закрылся, прищемив с двух сторон Синичкину с цветами.
Когда Маруся выбралась из занавеса, ее окружили артисты.
– Ну и ну... – сказал Людоед.
– Поздравляю тебя, моя милая, – сказала ей принцесса. – В следующий раз, очевидно, цветы получит пожарный. – И величественно покинула сцену, поджав губы.
– Но от кого это?!
Артисты наперебой, толкаясь, заглядывали в дырку занавеса.
Два карлика из первого класса хореоучилища подскакивали, не доставая до дырки.
Всех отстранил лысый инспектор балета и прильнул к дырке.
Публика расходилась. Уходил генерал. Двигались к выходу дипломаты.
Музыканты зевали и складывали инструменты в футляры.
Негр во фраке, окруженный переводчицами и сопровождающими лицами, что-то оживленно говорил на неизвестном языке.
– Я знаю, кто это, – сказал инспектор, повернувшись к артистам. – Это наш высокий гость с Огненной Земли. Как раз в «Правде» был его портрет. Поняла, Синичкина?
И он многозначительно поднял вверх палец.
Это было у артистического входа Малого оперного театра, рядом с каналом Грибоедова.
Под дождем, подняв воротник пиджака, ждал Утченко, спрятавшись в тень от фонаря.
Один за другим выходили музыканты с инструментами и артисты с чемоданчиками.
– А по радио какой-то болван объявил прелестную погоду! – ворчали они, будто сговорившись: – Вечное вранье!
И спешили к метро и на автобусные остановки.
Синичкиной не было.
Утченко ждал. Струйки дождя стекали ему за шиворот, но он ничего не замечал.
Скрестив руки на груди, он шептал:
Ее сиянье факелы затмило.
Она подобна яркому бериллу
В ушах арапки. Чересчур светла