Для мира безобразия и зла.
Ее в толпе я сразу отличаю.
Я к ней пробьюсь и посмотрю в упор,
Любил ли я хоть раз до этих пор?
Утченко задумался...
О нет, то были ложные богини
Я истинной красы не знал доныне!
Едва он окончил монолог, как из дверей показался огромный букет георгинов.
Его нес Кот в сапогах. А за ним двое красавцев из миманса влекли под руки Синичкину.
Утченко спрятался за фонарь.
Кот в сапогах открыл голубой «Москвич», бросил туда цветы, сел за руль и распахнул дверцы.
Синичкина и красавцы влезли в машину. И она тронулась, обдав брызгами Утченко.
И исчезла в пелене тумана и дождя.
Утченко вздохнул и медленно пошел к Невскому.
Фонари расплывались в тумане.
В лужах дрожали перевернутые дома...
Утченко остановился у гастронома. На витрине блестело зеркало.
Он печально рассматривал свое ужасно некрасивое лицо, мокрое от дождя, среди искусственных рыб и консервных банок.
Капли катились по стеклу, как слезы.
Что есть любовь? Безумье от угара.
Игра огнем, ведущая к пожару.
Столб пламени над морем наших слез...
Раздумье, необдуманности ради,
Смешенье яда и противоядья...
Прощай, дружок...
И он показал себе язык в зеркале.
Театр был пуст.
Только в режиссерской балета еще горел свет.
Лысый инспектор кончал график репетиций в большом гроссбухе, по «Айболиту».
Он писал: «Кошки из первого и второго состава – Малаховская и Розенберг. Обезьянки – Шеина-третья и Уварова. Ласточка – Синичкина».
Аккуратно дописав, он потянулся, сладко зевнул с писком, захлопнул гроссбух, почесал лысину, встал, напялил шляпу на затылок и уже натянул один рукав пальто, как вдруг раздался телефонный звонок.
– Еще кого черт несет? – проворчал инспектор и снял трубку. – Режиссерская балета. – Он помотал головой.
– Мы не даем адреса артистов. Ни в коем случае... Что? Кто спрашивает?! Кто?! Кто?!
В телефонной будке на Невском стоял Утченко, водя пальцем по стеклу.
– йегреС окнечтУ, – сказал он свое имя и фамилию наоборот своим удивительным баритоном.
– йегреС... Кто? – переспросил инспектор.
– окнечтУ, – тихо сказал Утченко.
Инспектор помолчал.
– Хм... – пожевал губами. – Не отходите от телефона.
Выпучив глаза, он поглядел в одну точку.
«Ясно», – сказал он сам себе, просиял и, зажав телефонную трубку плечом и ухом залез в шкаф, вытащил книжку артистов, нашел букву «С»: – Сулькин... Стрельникова... Сутеев... Вы слушаете? Мы для Африки всегда... Склют... Суркова... В виде исключения... Синичкина Мария Ивановна... Улица Марата, 12, квартира 3...
Он послушал...
Длинный гудок известил его о конце разговора.
За круглым столом, в веселой, залитой солнцем комнате сидели две Синичкины.
Мать и дочь. Они были очень похожи. И даже веснушками. Только у мамы Синичкиной все было старше. И нос старше. И волосы. И глаза.
Мама Синичкина штопала трико дочки.
Громадный букет георгинов цвел перед ними на столе.
– И все-таки, хоть убей, как хочешь, что ни говори – на два вопроса я ну никак не могу себе ответить! – сказала мама Синичкина, откусывая нитку.
– На какие два? – спросила дочка.
– Почему такой букет именно тебе? И кто его поднес?
– Ну, во-первых, – сказала Маруся, – я очень удачно вынула ногу в ренверсе А во-вторых... – она понизила голос и сделала круглые глаза – ...Во-вторых, наши балерины считают, что он с Огненной Земли... йегреС... или забыла... Он вчера был у нас на «Спящей»...
Тут в комнате – откуда ни возьмись! – возник яркий солнечный зайчик. Он покружился на столе, обежал георгины и прыгнул на стенку.
Синичкины следили за ним взглядом.
А зайчик медленно побрел по фотографиям, рассматривая маму Синичкину в роли Ледяной Девы и ведьмы...
Потом поскакал к детской карточке Маруси, где она стояла в третьей позиции с большим бантом.
А потом зайчик прыгнул к еще одной, где Маруся делала шпагат.
Осмотрев семейный альбом на стене, солнечный зайчик перескочил на кончик носа Синичкиной.
Маруся сморщила нос, чихнула и отодвинулась.
Солнечный зайчик снова уселся на ее нос.
– Как тебе нравится! – воскликнула Маруся и пересела на другой стул.
Зайчик невозмутимо последовал за ней и снова устроился на кончике ее носа с золотыми веснушками.
Маруся вскочила, помчалась к окну, никого из мальчишек не увидела и задернула штору.
Комната потонула в полумраке. Солнечный зайчик погиб.
Синичкина не заметила маленького, некрасивого человечка с зеркальцем на другой стороне двора.
Это был Утченко.
Он стоял на ящике от мусора с зеркальцем и, когда увидел фею Марусю, – с грохотом провалился в ящик.
Мама Синичкина задумчиво поглядела на цветы.
– Там есть озеро Титикака, – сказала она.
– Где? – спросила дочь.
– В Африке.
Тут раздался звонок. И Маруся кинулась открывать.
– Заказное. Синичкиной. Марии Ивановне.
Почтальонша вручила ей странный твердый толстый конверт.
И Маруся расписалась.
Она побежала в комнату и, прежде всего, осмотрела конверт со всех сторон.
– Хм! — сказала она.
Маруся раскрыла конверт и ахнула!
Мама всплеснула руками.
Из конверта-коробочки выпорхнула живая разноцветная бабочка!
Она полетела по комнате над цветами, над пораженными Синичкиными и уселась на голову Маруси нарядным большим бантом!
Боясь пошевелиться, Маруся приблизилась к зеркалу и, скосив глаза, недоверчиво посматривала на трепещущую крыльями и усами бабочку и на себя.
Утченко сидел за столом в своей странной комнате, среди книг, глобусов и океанских карт.
Перед ним на газете лежал кусок колбасы и батон.
– А против него – всю стену занимал раскрашенный ихтиозавр в одну треть натуральной величины. На радиоле крутилась пластинка.
Под пленительный вальс из «Спящей красавицы» Утченко писал заявление:
«В кассу взаимопомощи Комитета Радиовещания.
Прошу выдать мне двести (200) рублей ссуды.
Вы не представляете, как надо!
Диктор Утченко».
Он отодвинул заявление и развернул карту Ленинграда.
Сделал крестик красным карандашом на доме 12 по улице Марата. Потом повел красную линию через Загородный проспект к улице зодчего Росси, мимо Пяти Углов и Чернышева моста.
Затем поставил всюду синим карандашом часы и минуты следования Феи Бриллиантов с восьми утра до четырех дня.
Отметив зеленым крестиком репетиционный зал балета, он задумался...
Красный крестик растаял, и на этом месте появился подъезд дома 12, освещенный утренним солнечным светом...
Из него вышла с чемоданчиком Фея Бриллиантов.
Она озабоченно оглянулась, подняв по очереди правую и левую ногу, – проверить, не перевернут ли шов на чулках и, убедившись, что все в порядке, быстро пошла, стуча каблучками.
Все было обыкновенно. Кто куда шли прохожие, щебетали птицы, солнце вспыхивало и гасло во вчерашних лужах.
У цистерны с квасом, блистающей самолетным алюминием, сидела в грязном фартуке продавщица.
Она поглядела на Синичкину, осклабилась, подмигнула. Потом нацедила самую большую кружку за семь копеек и воскликнула:
– За здоровье знаменитой артистки!
С этими словами она осушила кружку.
Маруся отступила на шаг и поглядела на нее. Потом оглянулась – сзади нее знаменитых артисток не было.
– Благодарю Вас,— нервно сказала она в пошла дальше.
Она старалась понять, что случилось, но так и не смогла.
Потом боязливо оглянулась.
Продавщица продолжала стоять с поднятой кружкой, улыбаясь во весь рот.
Маруся ускорила шаги.
И — замерла.
Навстречу, прямо на нее, по мостовой с громом, метлой и букетом роз на жактовской спецмашине неизвестного назначения мчался дворник.
Поравнявшись с феей, он затормозил двумя тормозами, и стало тихо.
– Синичкина? – строго осведомился он.
– Си... А что?
– Велено передать.
Отдал изумленной Марусе цветы и с громом помчался дальше.
– От кого?! – крикнула она дворнику.
Но он уже скрылся за углом.
Пробегая по Владимирской, Маруся услышала где-то наверху – бурные аплодисменты.
Она подскочила и задрала голову.
В трех окнах второго этажа, перегнувшись через подоконники, как в ложах театра, били в ладоши мальчишки.
Постарше сказал:
– Раз. Два. Три.
И все вместе:
– Синичкину!
Постарше сказал:
– Раз! Два! Три!
И все вместе:
– Бис! Браво!
А один, самый маленький, вдруг заорал:
– Шайбу!
Но большой хлопнул его по затылку, и он с ревом исчез.
Прохожие останавливались.
Синичкина, спрятав нос в цветы, бежала от оваций.
– Очень странно... – сказала она сама себе. – Очень, очень странно...
Перебежав улицу у Пяти Углов, Маруся спустилась на несколько ступенек в гастроном.
– Внимание, – сказала продавщица с пушистым хвостом, заметив Синичкину.
Народу почти не было, и продавщицы разных отделов встрепенулись, весело переглядываясь.
А кассирша высунулась из кассы.
Маруся подошла к продавщице с хвостом.
– Творожный сырок, пожалуйста.
У продавщицы зажглись в глазах искорки. Она поглядела почему-то под прилавок.
– Задняя часть антилопы не поступала. Ждем устрицы, – отбарабанила она.
Синичкина отступила и, склонив голову набок, тревожно поглядела на продавщицу.
Ей показалось, что она ослышалась.
Она подошла к кассе, еще раз оглянулась на продавщицу и сказала, положив пятнадцать копеек:
– За один сырок, пожалуйста...
Кассирша помолчала.
– Ваша фамилия — Синичкина?
– Д-да...
– Марья Иванна?
У Маруси забилось сердце. Она кивнула.