– А у меня на десять.
– А мои на двенадцать сорок.
Утченко вывернул карманы. В одном было три рубля, платок, пропуск в студию и двести граммов колбасы.
В другом вообще ничего не было. Только номерок от вешалки.
– Ах, ты пропасть... – сказал Утченко.
А потом сказал:
– Пожалуйста, ну я Вас очень прошу... Ну, что Вам стоит... Не расходитесь пока, хорошо? И никому не давайте цветов! Я сейчас! Сию минуту!
Он сунул им трешку и, зажав в кулаке номерок от вешалки, умчался, прыгая через лужи.
А торговки поглядели друг на друга, а одна постучала себе по лбу.
Утченко мчался, прыгая через сверкающие лужи, его гнала музыка. Прохожие останавливались и глядели вслед.
Он ворвался в театр, к вешалке.
И сейчас же выбежал обратно, размахивая плащом и шляпой.
Торговки собрались уходить.
Они уже открыли зонтики, но тут, задыхаясь, появился мокрый и счастливый Утченко.
Он с маху надел свою шляпу на одну цветочницу, бросил свой плащ двум другим и забрал все цветы в охапку.
Представление окончилось.
Все хлопали и без конца вызывали артистов.
Перед занавесом кланялись принцесса Аврора, принц Дезире и другие.
Феи Бриллиантов не было.
На сцену летели маленькие букетики.
Принц и принцесса прижимали их к сердцам.
И тут в зале появился Утченко. Из-за цветов были видны только его нос и ноги.
– Фее Бриллиантов, – шепнул Утченко, передав огромный букет какой-то даме из последнего ряда.
– Фее Бриллиантов, – сказала дама и передала цветы дальше.
Огромный букет, покачиваясь, плыл по рядам, над головами... Зрители ахали, нюхали цветы, расплывались в улыбках и передавали цветы все ближе к сцене.
Принцесса Аврора шепнула что-то принцу Дезире, и они, улыбаясь, ждали подплывающие георгины.
Генерал в панцире орденов протянул букет из второго ряда в первый – негру во фраке, с белым галстуком-бабочкой.
Негр передал цветы в оркестр дирижеру.
Букет поплыл над оркестром и провалился над струнной группой. Его долго собирали музыканты по цветку, и, наконец, самый длинный контрабасист, встав на стул, подал букет принцу, подбежавшему к рампе.
Публика бурно аплодировала.
Принцесса послала в зал воздушный поцелуй.
– Это не Вам, – сказал нижайшим басом контрабасист, – это Фее Бриллиантов.
– Синичкиной? – ахнула принцесса.
– Не может быть, – сказал принц.
– Синичкина! Синичкина! – кричали придворные и карлики.
– Маруся! – орал за кулисами лысый инспектор балета.
Кот в сапогах мчался по коридору кулис, вдоль уборных. Из уборных высунулись полуодетые Серый Волк и Красная Шапочка.
Кот в сапогах распахнул дверь в комнате для одиннадцати фей. Перед зеркалом сидела Маруся Синичкина и стирала белую полосу с носа в веснушках.
– Синичкина! – завопил Кот в сапогах.
– Что случилось? – испугалась она.
– В чем дело?! – повскакали от зеркал феи.
Кот в сапогах, ни слова не говоря, схватил Марусю за руку и потащил на сцену, мимо артистов, репетиторов и писанного на холсте замка, который уносили рабочие.
Перепуганную Синичкину вытолкнули на сцену. Вся публика, все ярусы вызывали, скандируя, Синичкину.
Огни рампы слепили ей глаза, и вся масса зрителей сливалась в одно многоголовое чудовище.
Она была оглушена.
Принцесса Аврора и принц, криво и очаровательно улыбаясь, сунули ей огромный букет.
Синичкина попятилась. Георгины посыпались из ее рук.
Занавес закрылся, прищемив с двух сторон Синичкину с цветами.
Когда Маруся выбралась из занавеса, ее окружили артисты.
– Ну и ну... – сказал Людоед.
– Поздравляю тебя, моя милая, – сказала ей принцесса. – В следующий раз, очевидно, цветы получит пожарный. – И величественно покинула сцену, поджав губы.
– Но от кого это?!
Артисты наперебой, толкаясь, заглядывали в дырку занавеса.
Два карлика из первого класса хореоучилища подскакивали, не доставая до дырки.
Всех отстранил лысый инспектор балета и прильнул к дырке.
Публика расходилась. Уходил генерал. Двигались к выходу дипломаты.
Музыканты зевали и складывали инструменты в футляры.
Негр во фраке, окруженный переводчицами и сопровождающими лицами, что-то оживленно говорил на неизвестном языке.
– Я знаю, кто это, – сказал инспектор, повернувшись к артистам. – Это наш высокий гость с Огненной Земли. Как раз в «Правде» был его портрет. Поняла, Синичкина?
И он многозначительно поднял вверх цалец.
Это было у артистического входа Малого оперного театра, рядом с каналом Грибоедова.
Под дождем, подняв воротник пиджака, ждал Утченко, спрятавшись в тень от фонаря.
Один за другим выходили музыканты с инструментами и артисты с чемоданчиками.
– А по радио какой-то болван объявил прелестную погоду! – ворчали они, будто сговорившись: – Вечное вранье!
И спешили к метро и на автобусные остановки.
Синичкиной не было.
Утченко ждал. Струйки дождя стекали ему за шиворот, но он ничего не замечал.
Скрестив руки на груди, он шептал:
Ее сиянье факелы затмило.
Она подобна яркому бериллу
В ушах арапки. Чересчур светла
Для мира безобразия и зла.
Ее в толпе я сразу отличаю.
Я к ней пробьюсь и посмотрю в упор,
Любил ли я хоть раз до этих пор?
Утченко задумался...
О нет, то были ложные богини
Я истинной красы не знал доныне!
Едва он окончил монолог, как из дверей показался огромный букет георгинов.
Его нес Кот в сапогах. А за ним двое красавцев из миманса влекли под руки Синичкину.
Утченко спрятался за фонарь.
Кот в сапогах открыл голубой «Москвич», бросил туда цветы, сел за руль и распахнул дверцы.
Синичкина и красавцы влезли в машину. И она тронулась, обдав брызгами Утченко.
И исчезла в пелене тумана и дождя.
Утченко вздохнул и медленно пошел к Невскому.
Фонари расплывались в тумане.
В лужах дрожали перевернутые дома...
Утченко остановился у гастронома. На витрине блестело зеркало.
Он печально рассматривал свое ужасно некрасивое лицо, мокрое от дождя, среди искусственных рыб и консервных банок.
Капли катились по стеклу, как слезы.
Что есть любовь? Безумье от угара.
Игра огнем, ведущая к пожару.
Столб пламени над морем наших слез...
Раздумье, необдуманности ради,
Смешенье яда и противоядья...
Прощай, дружок...
И он показал себе язык в зеркале.
Театр был пуст.
Только в режиссерской балета еще горел свет.
Лысый инспектор кончал график репетиций в большом гроссбухе, по «Айболиту».
Он писал: «Кошки из первого и второго состава – Малаховская и Розенберг. Обезьянки – Шеина-третья и Уварова. Ласточка – Синичкина».
Аккуратно дописав, он потянулся, сладко зевнул с писком, захлопнул гроссбух, почесал лысину, встал, напялил шляпу на затылок и уже натянул один рукав пальто, как вдруг раздался телефонный звонок.
– Еще кого черт несет? – проворчал инспектор и снял трубку. – Режиссерская балета. – Он помотал головой.
– Мы не даем адреса артистов. Ни в коем случае... Что? Кто спрашивает?! Кто?! Кто?!
В телефонной будке на Невском стоял Утченко, водя пальцем по стеклу.
– йегреС окнечтУ, – сказал он свое имя и фамилию наоборот своим удивительным баритоном.
– йегреС... Кто? – переспросил инспектор.
– окнечтУ, – тихо сказал Утченко.
Инспектор помолчал.
– Хм... – пожевал губами. – Не отходите от телефона.
Выпучив глаза, он поглядел в одну точку.
«Ясно», – сказал он сам себе, просиял и, зажав телефонную трубку плечом и ухом залез в шкаф, вытащил книжку артистов, нашел букву «С»: – Сулькин... Стрельникова... Сутеев... Вы слушаете? Мы для Африки всегда... Склют... Суркова... В виде исключения... Синичкина Мария Ивановна... Улица Марата, 12, квартира 3...
Он послушал...
Длинный гудок известил его о конце разговора.
За круглым столом, в веселой, залитой солнцем комнате сидели две Синичкины.
Мать и дочь. Они были очень похожи. И даже веснушками. Только у мамы Синичкиной все было старше. И нос старше. И волосы. И глаза.
Мама Синичкина штопала трико дочки.
Громадный букет георгинов цвел перед ними на столе.
– И все-таки, хоть убей, как хочешь, что ни говори – на два вопроса я ну никак не могу себе ответить! – сказала мама Синичкина, откусывая нитку.
– На какие два? – спросила дочка.
– Почему такой букет именно тебе? И кто его поднес?
– Ну, во-первых, – сказала Маруся, – я очень удачно вынула ногу в ренверсе А во-вторых... – она понизила голос и сделала круглые глаза – ...Во-вторых, наши балерины считают, что он с Огненной Земли... йегреС... или забыла... Он вчера был у нас на «Спящей»...
Тут в комнате – откуда ни возьмись! – возник яркий солнечный зайчик. Он покружился на столе, обежал георгины и прыгнул на стенку.
Синичкины следили за ним взглядом.
А зайчик медленно побрел по фотографиям, рассматривая маму Синичкину в роли Ледяной Девы и ведьмы...
Потом поскакал к детской карточке Маруси, где она стояла в третьей позиции с большим бантом.
А потом зайчик прыгнул к еще одной, где Маруся делала шпагат.
Осмотрев семейный альбом на стене, солнечный зайчик перескочил на кончик носа Синичкиной.
Маруся сморщила нос, чихнула и отодвинулась.
Солнечный зайчик снова уселся на ее нос.
– Как тебе нравится! – воскликнула Маруся и пересела на другой стул.
Зайчик невозмутимо последовал за ней и снова устроился на кончике ее носа с золотыми веснушками.
Маруся вскочила, помчалась к окну, никого из мальчишек не увидела и задернула штору.
Комната потонула в полумраке. Солнечный зайчик погиб.