Почитатели Танечки и поклонницы Ванечки столпились вокруг оркестра и изо всех сил били в ладоши, вопя «Браво!», «Танечка!» и «Ванечка!».
Ваня и Таня кланялись, прижимая цветы к сердцам.
Они вызвали Людоеда и Доктора, и те тоже начали кланяться.
Тут средняя дверь в зал распахнулась, и торжественно появились шестеро мальчишек.
Они несли на головах белый ларец.
Зрители привставали с мест и оглядывались.
Мальчишки донесли ларец до оркестра и поставили краем на барьер.
Танечка и Ванечка, как премьеры, с интересом ждали подарка.
Музыканты с трудом перетащили ларец через оркестровую яму и поставили на авансцену.
– Артистке Синичкиной, – возгласил передний мальчишка ломающимся, петушиным голосом.
– Опять эта Синичкина! – прошипела Танечка. – Я просто не нахожу слов!
Публика бурно аплодировала.
– Открыть! – раздался чей-то зычный бас с галерки.
– Ну, погоди, Синичкина! – проворчал Людоед.
А по коридору кулис мчались разбойники.
– Что случилось? – кричали зайчики, обезьянки и крокодил, высовываясь из уборных.
Разбойники ворвались в комнату, на двери которой было одиннадцать фамилий.
Вдоль зеркал уже раздевались Жираф, Паук-Крестовик, Утка-Кика и Ласточка-Синичкина. (В этом балете фей не было.)
Разбойники, ни слова не говоря, схватили за руки Ласточку-Марусю и (она только успела пискнуть: «Опять?!») вытащили из уборной.
Публика бурно аплодировала.
– От-крыть! От-крыть! От-крыть! – скандировали студенты на галерке.
Танечка посмотрела на Марусю так, будто это она – Людоед. А Маруся издали, с ужасом, глядела на ларец, как на змею.
Со всех сторон собрались Зайчики, Бабочки и Крокодилы. Все уставились на ящик.
Мальчишки удрали.
Под восторг публики Людоед-Бармалей раскрыл ларец.
В нем оказался второй — синий.
Из синего ларца Разбойники вынули зеленый.
Публика веселилась.
За кулисами лысый инспектор показывал на часы, топал ногами и потрясал кулаками в воздухе.
Вокруг ларца собрались все звери, столпились, ожидая, что будет дальше!
Синичкина-Ласточкина краснела и бледнела.
На каждом ларце было написано «Синичкиной» и нарисованы цветочки.
Из зеленого ларца показался голубой. Из голубого – розовый.
Из будки высунулся растрепанный осветитель, а музыканты стали на стулья и выглядывали из оркестра.
Но вот вынули последний, седьмой ларец, желтый, и оттуда... – нет, этого еще не видели стены Малого оперного академического театра! – ... оттуда с треском прорвавшегося парашюта – вылетело видимо-невидимо белых голубей!
Артисты, ахнув, отпрянули!
Инспектор балета, на которого наскочил Медведь,— свалился.
Публика умирала от смеха.
Белые голуби разлетелись! Они порхали по всей сцене, над джунглями!
Под бурные аплодисменты и хохот за ними гонялись пожарные, Обезьянки и остальные!
Голубей ловили на колосниках! На планшете! В будке осветителей!
Это была новая картина в сказке!
Наконец поймали всех птиц.
Всех! Кроме одной!
Последний голубь влетел в режиссерскую балета! Он опрокинул вечные чернила на расписание репетиций. Потом угодил сам в чернила. Оттуда — в клей.
За ним с горестным криком гнался инспектор.
Голубь взлетел, смазав его крылом по лысине, оставив на ней радужные крапинки (лысина стала похожа на яйцо Райской птицы), и снова влетел на сцену — за ним мчались Разбойники.
Голубь с писком уселся на голову Людоеда.
Людоед-Бармалей схватил голубя, но не смог его снять. Голубь приклеился! Публика просто выла от восторга.
– Спасибо тебе, Синичкина, – горько сказал Людоед и под истерический хохот публики покинул величественно сцену.
Синичкина шла за ним – она тоже чуть не падала от смеха. Людоед прошипел ей в ухо:
– Я, как секретарь профсоюзной организации, ставлю твое поведение на общем собрании!
– Да, да, – сказал Главный Разбойник, большой общественник, – мы тебе объявим выговор за хулиганство! С занесением в личное дело!
– А при чем тут она? – заступился доктор Айболит.
– При чем тут я? – сквозь слезы спросила Синичкина.
– Не было б тебя – не было б этого безобразия!
– Глупые! – сказал мудрый Айболит. – Неужели вы не поняли? Это же объяснение в любви!
Пошел занавес.
Две Синичкины, мать и дочь, сидели в своей собственной комнате, но можно было подумать, что здесь открылся цветочный магазин!
Отовсюду выглядывали разные цветочные головки...
Настурции смотрели с подоконников...
Лилии цвели на столе...
Розы дремали на столике...
Гиацинты и георгины в корзинках и горшках покоились на полу...
У всех цветов были разные личики... И разные выражения... Вот, например, если вглядеться в анютины глазки внимательно — они похожи на мордочки зверьков.
Да, можно было подумать, что это цветочный магазин, если б не раскрашенный ихтиозавр, который висел на стенке, перегибая свою сказочную голову на потолок. И смотрел на Марусю.
Разные удивительные вещи, реликвии тропических стран висели, лежали и стояли, вытеснив Синичкиных.
Разноцветные воздушные шары толпились у потолка.
Маруся задумчиво поглядела на ихтиозавра:
– И, главное, теперь я как во сне... не знаю, что будет со мной в следующую секунду!
– Хм... – сказала мать, – сколько я живу... сколько живу – я не видела ничего подобного...
Сверху раздался гортанный крик.
Синичкины вздрогнули, посмотрели вверх.
На карнизе сидела большая черная птица и боком глядела на Синичкиных одним блестящим глазом.
И тут раздался звонок.
Синичкины вскочили, прыгая через цветы, бросились открывать. На лестнице стояла сердитая почтальонша.
– Только к вам и бегай! Двадцать раз в день! Для вас теперь надо отдельную работницу связи!
– Извините, – сказала Маруся и расписалась в получении телеграммы.
И они с мамой помчались в комнату.
Телеграмма лежала перед ними на столе, а они сидели и опасливо на нее глядели.
– Боюсь открывать, – сказала Маруся. – Вдруг открою, а оттуда... Они склонились над столом.
– Тринадцать... Семь... Пятнадцать... – прочла мама, что сверху – число и часы.
– Эх, будь что будет! – Маруся осторожно раскрыла телеграмму и возникло легкое, как едва уловимый запах духов – тихое музыкальное видение...
Третий ноктюрн Листа на челесте...
Синичкины смотрели друг на друга тревожными, прислуживающими глазами...
Музыкальное видение исчезло. Маруся открыла телеграмму.
«Вчера упала звезда, и я успел задумать желание... До скорой встречи...»
Подписи не было.
Мама Синичкина восторженно поглядела на дочку.
– Нет, если я не узнаю, кто это – я умру! – твердо заявила Маруся.
И в этот момент зазвонил особенным, мелодичным звоном телефон. Маруся сорвала трубку и приложила ухо. А ее мама приложила ухо к трубке с другой стороны.
Трубка молчала.
В трубке гремела тишина, как шум океанского прибоя в раковине, когда приложишь к ней ухо.
А потом, словно метроном, забилось чье-то сердце.
А потом снова далеким видением возник ноктюрн Листа.
– Ласточка? – чуть слышно спросил дрожащий, чарующий низкий голос.
– Кто? Д-да... – прошептала Маруся.
– Спасибо вам, что мы встретились с вами в одном мгновении... На одной песчинке, в бездне времени и пространства...
Синичкины слушали, затаив дыхание.
– Мы ведь могли не встретиться никогда... Правда? Никогда... Как не встречаются столько людей на свете...
Маленький некрасивый человек стоял на площади Чернышевского, в телефонной будке и тихо говорил, закрыв глаза:
– Вы знаете? Вы, наверно, не заметили – Вы и музыка – это одно и то же... Одно и то же... И если б... мазурку Шопена расколдовали – она, наверно, оказалась бы второй Синичкиной!
Вокруг будки волновалась очередь. Ему стучали в стекло. Женщина с пакетом, из которого торчали селедочные хвосты, сердито показывала Утченко три пальца – «три минуты прошли!»
Но он ничего не слышал, закрыв глаза, объяснялся телефонной трубке в любви. Женщина с селедками приоткрыла дверь в будку.
– Что он – обалдел? Болтает во сне?!
И вдруг – с ней что-то произошло!
Она немного послушала, у нее сделались круглые глаза, а потом вытянулось лицо, а потом появилось странное, какое-то отрешенное выражение...
– Чего там такое? – проворчал человек в соломенной шляпе.
Женщина открыла рот, чтоб ответить, но вместо слов... пленительные звуки ноктюрна услышал от нее человек в шляпе.
Он остолбенел, уставившись на женщину с селедками... А потом у него изменилось лицо. Он обернулся и тихой музыкой челесты (это не было пение, а все та же волшебная челеста!) обратился к прохожим...
Вокруг телефонной будки собиралась толпа. Ноктюрн окутывал мощным гипнозом музыки. Люди высовывались из окон и застывали задумчивыми портретами в рамах.
– Что дают? – врезался в толпу парень, жующий пирожок.
Но на него зашикали, и он замер с набитым ртом...
Остановилось движение. Намагниченные волшебной атмосферой, стояли автобусы и машины.
Очередь к лавке на другой стороне улицы мучилась любопытством – что там случилось?
– Запомним, кто за кем! – сказала толстуха, и все помчались к будке.
И тоже застыли, слушая чарующую музыку любви, с задумчивыми лицами, растроганными глазами.
А толстуха подперла голову ладонью и горестно думала о чем-то своем, не сбывшемся в жизни...
Появилась курносая старшина милиции. Она было вынула свисток и свистнула, проталкиваясь сквозь толпу, но услышала ноктюрн и оцепенела...
Электрические часы, висящие на углу, остановились. Они показывали 5 часов 16 минут и ни на секунду больше!
В 5 часов 16 минут площадь Чернышевского была очарована атмосферой возвышенной любви...
Синичкины самозабвенно слушали с обеих сторон трубки. Незнакомец молчал.