Музыка исчезла. В трубке гремела тишина океанского прибоя.
– Вы здесь? – тихо спросила Маруся.
– Здесь.
– Знаете, что? Пожалуйста... я вас очень, очень, очень прошу – встретьте меня сегодня, после спектакля...
Утченко в ужасе схватился свободной рукой за голову.
– Не могу... – сказал он в отчаянии.
– Нет?!
– Я... Вы... я... Дело в том, что... Ну, как назло... уезжаю сегодня... «Стрелой»... по важнейшему делу!
Маруся поглядела на мать и поникла у трубки.
– Ты его проводишь, – шепнула мать.
– Я приду Вас проводить, хорошо?
Трубка молчала.
– Номер вагона, – шепнула мать.
– Какой вагон? – спросила Синичкина.
– Международный, – сказал Утченко хрипло и повесил трубку,
– Все кончено, – сказал он себе, повернулся уходить и замер.
Со всех сторон будки, прижав носы к стеклам, в него жадно впились женщины.
– Ты не спросила, как его зовут, – сказала мама.
Но Маруся больше ничего не слышала.
Она смотрела на себя в зеркало затуманенными глазами... Она смотрела на себя, на загадочное существо, на заколдованную мазурку, на совершенство, которое встречается раз в жизни, на предмет возвышенной, необыкновенной любви.
И цветы смотрели на нее. И ихтиозавр.
И мама Синичкина, всхлипывая, с восторгом смотрела снизу вверх на свою дочку...
Маруся смотрела на себя в зеркало сияющими глазами – стояла белая ночь, а на Марусиной голове торчали двадцать пять бигуди.
Кроме нее, в зеркале виднелись еще две феи, подруги по театру (Фея Сирени и Фея Канарейка).
Они снимали с Маруси бигуди и причесывали ее на разный манер. Маруся появлялась в зеркале то с челкой, то с распущенными волосами, то с пышным хвостом.
Мама Синичкина озабоченно выглядывала в зеркале справа и слева.
– А потом он сказал... – И Маруся закрыла глаза. – «Спасибо, что Вы есть на этой земле...»
Ф е я С и р е н и : Надо же! А ты ему сказала: «Пожалуйста»?
Ф е я К а н а р е й к а : Ну вот еще, что она – ненормальная? (Марусе) Не дергай головой.
М а р у с я : Главное, «спасибо, что Вы есть на этой земле...»
Ф е я С и р е н и : Это на какой земле? На Огненной?
Ф е я К а н а р е й к а : Господи, какая бестолковая! Он же вообще про землю! (Марусе) Не вертись.
М а р у с я : А потом почему-то сказал, честное слово, что я мазурка Шопена!
Ф е я С и р е н и (вытаращив глаза): Кто? Кто ты?!
Ф е я К а н а р е й к а : Ну что особенного? Конечно, она мазурка. Если хочешь знать – две капли воды! Раз он говорит – он лучше знает!
М а р у с я (вглядываясь в себя): А может, девочки, все-таки сделать хвост?
Ф е я К а н а р е й к а (покладисто): Ну сделаем хвост!..
И она сделала Синичкиной пышный хвост.
Ф е я С и р е н и (вздыхая): Вот так – всю жизнь проживешь... И никто не пришлет тебе ихтиозавра...
Маруся встает перед зеркалом – счастливая и красивая.
Ф е я К а н а р е й к а : Постой! (Великодушно сняла с себя изумрудные клипсы и нацепилаМарусе на уши.)
Ф е я С и р е н и : Ну, раз так... (Вытащила из кармана заветные «Пари Суар».) Мне для себя на них поглядеть жалко... Но для тебя, если такой случай... (Она зубами открыла пробку и щедро полила духами Синичкину.)
– Ой, девочки... – растроганно сказала Маруся, – Вы такие лапочки!
Ее мама прослезилась:
– Вы, девочки, как две феи, наряжаете Золушку на бал!
А Золушка-Синичкина обняла всех троих сразу.
Тревожная белая ночь стояла над городом.
На перроне, перед «Стрелой», суетились. Носильщики, лавируя в толпе, везли на тележках чемоданы.
У жесткого вагона бородатые студенты лихо качали товарища. Он взлетал, переворачиваясь в воздухе, вместе с рюкзаком. А потом рюкзак, ботинок и кепка начали летать рядом с ним.
У международного вагона с букетиком фиалок робко стояла Синичкина.
Она искала глазами среди входящих в вагон таинственного незнакомца. Но все входили не те...
Толстый усатый генерал, отдуваясь, влез на ступеньки. За ним лейтенант с бакенбардами нес два чемодана.
Потом высоченный интурист – хиппи в заплатанных джинсах и грязной меховой куртке с бляхами – сел в вагон.
Вот он! Синичкина со страхом отступила... Киноартист, герой детективов с ужасно знакомым лицом, небрежно протянул билет проводнице.
Неужели он?!
Синичкина с бьющимся сердцем сделала к нему крошечный шаг, но киноартист скучающе скользнул по ней взглядом, зевнул и вошел в вагон.
И это не он! Но где же?!
Маруся никак не могла представить, что таинственный незнакомец был рядом с ней!
Что он стоял, спрятавшись за чьи-то спины и нацепив искусственный нос и усы, глядел издали грустными собачьими глазами!
Строгий голос по радио предложил всем отъезжающим войти, а всем провожающим выйти и отдать отъезжающим их забытые билеты.
И на перроне сразу стало, как в муравейнике, когда в него воткнут палку. Все сразу засуетились.
Все стали целоваться и обниматься и говорить друг другу одинаковые слова.
А потом уезжающие ушли в вагоны, и наступила та томительная минута, когда говорить уже не о чем, а поезд еще не ушел и приходится что-то показывать друг другу пальцами, делая вид, что пишут, или почему-то вертя телефонные ручки, хотя таких телефонов нет уже лет сто!
Поезд двинулся. Салютуя огнями и мраком, он прошел мимо печальной Синичкиной.
И когда огонек последней площадки скрылся, Маруся криво улыбнулась, понурила голову и медленно пошла к выходу.
Утченко тоже опустил голову и поплелся за ней.
Проходя мимо урны, Маруся бросила туда свои фиалки и быстро пошла, подняв нос кверху.
Утченко выудил из урны ее цветы и с невыразимой тоской поглядел вслед исчезающей фее.
Белая ночь светилась на набережной Невы.
Одинокий рыболов стоял, как фламинго, и печально смотрел на неподвижный поплавок.
А мимо него разные собаки вели своих владельцев на ночную прогулку.
Время от времени они (собаки) поднимали задние лапы и степенно шли дальше.
На каменном спуске, у самой воды, свесив голову, сидел Утченко.
Букетик фиалок лежал на ступеньке рядом.
Он не заметил, как старый черно-седой пес с коричневыми подпалинами его обнюхал. Потом пес с отвращением понюхал фиалки и чихнул.
– Фу! – сказал псу скрипучий голос.
Утченко поднял голову.
Над ним, в сиянии белой ночи, возвышалась старая дама в старинной черной шляпе под вуалью... Она дернула пинчера за поводок.
– Послушайте, не Вы ли тот самый молодой человек, которому в театре я презентовала бинокль?
– Тот самый.
– И как Вас, в таком случае, зовут?
– Утченко...
– А как Вы думаете, кто я?.. Фу! – сказала она собаке. – Мое имя Алиса Витальевна Гольдич-первая. А это – Гуго фон Шуленбург унд Гельбах.
Дама погладила старого пса. Пес тряхнул золотыми медалями и поглядел на нее слезящимися глазами.
– Вы видите перед собой чемпиона трех выставок кровного собаководства... А я, хм... трудно поверить... хм... солистка Мариинского театра... Бывшая...
Она скорбно улыбнулась.
– А теперь... хм... руководитель породы доберман-пинчеров... Фу! – сказала она Гуго фон Шуленбургу, который, склонив голову набок, некоторое время прислушивался к блохе, как к скрипке, а потом вцепился себе куда-то около хвоста и, выставив заднюю лапу, стал похож на жареную курицу.
– Вы не думайте, это не блохи. Это чисто нервное.
– Я не думаю, — сказал Утченко.
Дама печально улыбнулась.
– Да, молодой человек... Теперь вы можете меня найти на галерее Михайловского театра. А прежде... Вы видите этот дом?
Она показала на особняк с колоннами, дремавшими в фосфорическом свете,
– ...Это мой дом. Его подарил мне в шестнадцатом году красавец барон, кавалергард... Он увез меня, пигалицу, кордебалетку с репетиции «Феи кукол», а потом застрелился...
Гуго понурил голову. Дама задумалась.
– Были раньше ценители балета. Лили Куракиной за тридцать два фуэте – коляску с кровными рысаками... Тильде Кшесинской – просто так – дворец на Каменноостровском... А теперь... Ах, мейн либер Августхен, все прошло... Все прошло... Гуго, за мной...
Дама пошла мелкими шажками, а пес поплелся за ней. А потом она повернулась:
– И не смотрите больше в бинокль наоборот... А впрочем... не все ли равно... – она махнула рукой.
И Гуго фон Шуленбург повел солистку императорского театра по набережной, мимо решетки спящего Летнего сада.
Часы в переговорной на Невском показывали два часа ночи. На стуле, в зале, перед пустыми кабинками, дремал обнимая портфель, один-единственный посетитель. Он ждал, когда его вызовет Комсомольск-на-Амуре.
У окошечек дежурных не было.
Все три телефонистки сбились в глубине комнаты, под плакатом: «Ни одной жалобы от клиентов».
У одной была рыжая челка, у другой — черная, а у третьей — белая.
– Ах, он змей! – возмущенно воскликнула толстушка с рыжей челкой.
– Не мешай! – сказала девушка с черной.
А некрасивая, со светлой челкой, с крашеными волнистыми волосами, как у шахматного коня из карельской березы, продолжала:
– И главное, с кем хочешь – с Люськой, Валькой... А меня не зовет!
– Вот гад, – сказала толстушка.
– Я тогда решила – сама приглашу его на дамское танго!
– Нормально, – сказала черная челка.
– В парикмахерскую сходила... Накрутилась... Маникюр...
– Ну? Ну?
– Пришла, значит, в Лесотехническую на танцы... Сижу, жду... Держу сумки... А Зинка подряд со всеми отплясывает!
– Вот наглая!
– Сижу, жду... Объявили дамское танго... Пошла его приглашать... А он... А он... – всхлипывает.
– Ну?
– А он мне: «Я не танцую»...
Резкий звонок. Звонки... Звонки... Звонки...
Толстушка бросилась к телефону.