– Дежурненькая... Дежурненькая... Мы ждем Комсомольск-на-Амуре... Не отвечает?
Она высунулась из окошка:
– Гражданин, а гражданин!
Клиент с портфелем встрепенулся.
– Амур не отвечает!
Клиент вздохнул, встал, пожевал губами и, зажав портфель под мышкой, ушел.
Толстушка вернулась к подругам.
– Я, говорит, не танцую, а? Я не надеялась, что он такой гад. Говорит, не танцую. А сам бросился приглашать Зинку!
Толстушка захлебывалась от возмущения.
– Ну, это вообще!!
– А Зинка что?! Неужто пошла??!
Белая закивала головой и заревела.
– Вот гадина! – ахнула толстушка. – Я б такую подругу...
Тут она заметила в окошке посетителя.
Он стоял и безмолвно ждал, протирая очки.
Белая челка вытерла нос и глаза и пошла к окошку.
– Ну, чего? – спросила она не очень любезно.
– Я умоляю Вас... Мне нужно, чтоб Вы солгали.
Она вытаращила глаза на странного некрасивого человека в очках. Нет, он не был пьяным.
– Позвоните по здешнему телефону и скажите, что... Спрашивают с мыса Надежды...
– Да Вы что?!
– Это вопрос жизни и смерти...
Девушка поглядела в его отчаянные, несчастные глаза, такие огромные, через выпуклые стекла, и все простила мужчинам.
– Давайте телефон... Кого вызывать?
Призрачный свет белой ночи падал через легкую штору.
Дремали цветы и воздушные шарики.
Спал ихтиозавр, положив морду на карниз потолка.
На столике истерически зазвонил телефон. Он захлебывался резкими, короткими тревожными звонками.
Вбежала сонная Маруся, на ходу застегивая халатик, со сна кинулась в другой угол, споткнулась о корзину цветов и на одной ноге доскакала до телефона.
– Синичкину, – сказал голос телефонистки.
– Я Синичкина.
– Вас вызывает мыс Надежды.
– Какой мыс?!
– Не отходите от телефона.
Трубка молчала.
Маруся нервно зевнула. Ее била дрожь от ночного холода. Она ждала, положив голову на трубку, закрыв глаза.
– Это Вы?!
Дежурная, прижав трубку к уху, отчаянно замахала подругам.
Те бросились каждая к своему телефону и впились в трубки.
– Как странно, – тихо сказала Маруся. – Вот только что Вы мне снились... Рассказать? Это было где-то... не знаю... Рельсы уходили за горизонт... и не было никого... кроме нас... с Вами... Я шла по одной рельсе, а Вы рядом. Я опиралась о Ваше плечо... А Вы... какой странный сон... обнимали меня... И тени... Уходящее солнце бросало вперед наши длинные-длинные тени. И было так хорошо идти вместе...
Она замолчала.
Шарики покачивались на потолке.
– А какой я был? – тихо спросил Утченко.
– Вы были похожи, знаете, на кого? На Марчелло Мастрояни...
– Да, мы очень похожи, – сказал Утченко. – Нас часто путают...
Телефонистка, которая их соединила, фыркнула: «Вот дает!» И быстро закрыла рукой трубку.
Синичкина сказала:
– Знаете, я была сегодня на вокзале... А Вы... обманули меня... Зачем?
Он молчал.
– И вообще — кто Вы?.. И зачем Вы... вошли в мою жизнь?
Ее голос звенел от слез.
– А потом исчезли...
Черная и рыжая челки, прильнувшие к телефонным трубкам, переглянулись затуманенными глазами.
– И больше не возвращайтесь, слышите? И не присылайте мне бабочек и ихти... и птеродактилей, потому что... я не знаю, куда их Вам отослать...
Он молчал.
– И не смейте являться ко мне во сне...
Фея исчезла. Остались короткие, тоскливые звонки...
Утченко медленно повесил трубку.
Все три телефонистки жадно выглядывали из окошек.
Две из трех ждали Марчелло Мастрояни, но увидели маленького некрасивого человечка, пытающегося незаметно проскользнуть в дверь...
Комната Утченко уже не была удивительной. Она была пустой. Вместе с ихтиозавром к Синичкиной переселились все реликвии чужих путешествий.
На стенке висела одинокая карта Тихого океана, а на столе – Марусины увядшие фиалки и маскарадный нос вместе с усами и очками.
Крутилась хриплая, заигранная пластинка из «Спящей красавицы».
Утченко, худой и небритый, сидел за столом, положив голову на руки.
А вокруг него сидели друзья и помощники по фантазиям.
Кассирша из гастронома, что на углу Загородного...
И длинный мальчишка дворовой футбольной команды, что несли голубей в театр.
И толстяк, вручивший Фее Бриллиантов воздушные шары.
И дворник, передавший ей розы.
Все сидели и молчали.
Пластинка вдруг забуксовала и закрутилась на одном месте. Утченко остановил ее и, свесив голову, начал рисовать Синичкину прямо на столе.
Она получилась с крылышками не то ласточки, не то феи. В таком виде она стояла на пуантах.
– Так что будем делать? – спросила кассирша. Все молчали.
– Кха... – деликатно кашлянул толстяк. – Я, как водитель седьмой стройконторы могу заехать за Марусей на подъемном кране. Все на него поглядели.
– Ну и что? – спросила кассирша.
– Что – «что»?
– Что дальше?
Толстяк не нашелся, что сказать.
И Утченко печально покачал толовой.
Помолчали.
– Можно мне? – поднял руку мальчишка. – Мы так с нашей дворовой командой надумали. Давайте, мы будто нападем на Марью Ивановну. А Вы, Сергей Васильевич, ее как будто спасете!
Все поглядели на мальчишку.
– Умник нашелся, – сказала кассирша. – И все вместе с Сергеем Васильевичем попадете в отделение.
Утченко рисовал веснушки на носу Синичкиной.
– Разрешите обратиться, – сказал дворник и встал. – Я согласен два раза в день подметать их лестницу, Синичкиных. Ну, понятно, от их квартиры.
– Больше ничего не придумал? – ядовито спросила кассирша.
– Больше ничего, – честно сказал дворник.
Утченко взял со стола нос, усы и очки, медленно оторвал нос от усов и очки от носа и бросил под стол, в корзинку.
– Послушайте лучше, что я Вам скажу. Наш бакалейный отдел гастронома собственноручно испечет торт в двенадцать килограммов весом.
И кассирша торжественно обвела взглядом присутствующих.
– Было, – сказал толстяк.
– Что было?
– Торт был.
– Так тот был на сколько кило? На шесть? А этот на двенадцать.
– Старо, – сказал дворник.
Кассирша обиделась.
– Ну, дело хозяйское, – сказала она, поднимаясь. – У меня кончается перерыв.
Она вынула из сумочки деньги и ведомость и положила перед Утченко:
– Итак: всего на счету у Вашей феи было двести рублей, ноль копеек. Забрано феей четырнадцать копеек на сырок. Итого в остатке сто девяносто девять рублей 86 копеек. Проверьте, не отходя от кассы.
– И больше она ничего не взяла? – горестно спросил Утченко.
– Ничего, – сказала кассирша. – Я пошла.
И ушла, бросив сочувственный взгляд на Утченко.
Помолчали.
За кассиршей поднялся дворник.
– Я рядом тут, если что... – потоптался и ушел.
А потом встали толстяк и мальчишка.
– Спасибо, друзья мои... – тихо сказал Утченко.
И друзья-помощники покинули своего шефа.
Утченко остался один...
– «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте...» – сказал он, понюхал увядшие фиалки и начал писать: «Милая Маруся! К вам обращается друг известного (зачеркнул) неизвестного вам человека, которого вы знаете... Только что я вернулся (Утченко задумался) из Энска за Мысом Надежды... Человек, которого Вы знаете, был ранен (зачеркнул) тяжело ранен, выполняя одно испытание. Он погиб на моих руках. И последние его слова были: „Прощайте, Маруся, ласточка и Фея Бриллиантов". Остаюсь с уважением к Вам (он задумался)... Летчик-испытатель сержант Кукурин».
Солнце играло в комнате Синичкиной, оно вспыхивало на всем, на чем можно вспыхнуть, а Фея Маруся разливалась в три ручья над письмом сержанта Кукурина.
Феина мама всхлипывала и гладила дочку по голове.
Лепестки увядших цветов усыпали пол... Один-единственный, сморщенный, похудевший воздушный шарик болтался у потолка в лучах солнца.
Уличный репродуктор передавал мазурку Шопена.
Но вот мазурка кончилась. Радио замолчало.
Раздался выстрел. Это лопнул последний шарик, свалившись на Синичкиных резиновой тряпочкой.
Маруся громко заплакала, но вдруг перестала и подняла пораженное лицо к репродуктору...
Она услышала... нет, этого не может быть... его голос! Его обольстительный, мягкий, неповторимый голос!
Этот голос печально сообщал, что «во всем мире – бури, ливни, муссоны, ураганы и землетрясения... А также наводнения. И даже тайфун „Мария" идет к Антильским островам. А в Ленинграде проливной дождь».
Мама Синичкина ахнула.
– Это он! – твердо сказала Маруся. – Двух таких голосов нет на свете!
От репродуктора били молнии солнечных лучей.
– Читал Утченко, – сказал неповторимый голос, и репродуктор умолк.
Синичкина вылетела из парадной, конечно, никакого дождя не было! Она мчалась по улице Марата.
Она бежала по Невскому...
Она неслась по улице Толмачева, чуть не сбивая милых, добрых, любезных, смеющихся прохожих...
Они извинялись, когда она их толкала.
А один старичок, когда она уронила его, сказал:
– Простите, ради Бога.
Солнце горело в окнах домов. Играло на стеклах машин и троллейбусов. Вспыхивало молнией на очках прохожих...
И мазурка Шопена мчалась вместе с Синичкиной, сверкая блестками хрустальных пассажей – вверх!
Синичкина взбежала по ступенькам Дома радио и замерла с отчаянно бьющимся сердцем...
Оттуда выходили красавцы и красавицы, скрипачи несли скрипки, а виолончелисты – виолончели, но никто не смотрел на Синичкину, занятые разговорами.
И тут показался маленький, грустный некрасивый человек.
Вдруг он увидел Марусю и отчаяние отбросило его назад.
Он чуть не упал.
Маруся приблизилась к нему.
Она посмотрела в его добрые, испуганные, несчастные глаза, такие громадные под выпуклыми стеклами...