– А шурий я не люблю. С-скользкие… гады… – все-таки обронила ролфи. Все равно Джойн не поймет, к чему эрна Кэдвен это сказала.
Та и не поняла, приняв эту фразу на свой счет, и немедля возмутилась:
– Грэйн, ну разве я скользкая? Ну посмотри, не скользкая же. И хвоста нет. Ты видела же, ты же видела?!
И обиженно пробормотала себе под нос:
– Ну почему всегда хвост? При чем здесь хвост?
«Ох, Джойн, веришь – твой хвост тут точно ни при чем! – покаянно подумала Грэйн. – И верно… ты же не виновата…» От раскаяния в собственной несправедливости на глаза ролфи навернулись пьяные слезы, и она призналась с воодушевлением:
– Ты – совсем другое дело! Если Священный Князь сказал, что тебя надо… это… возлюбить…
Конечно же, так прямо Священный Князь этого не говорил, но наверняка ведь подразумевал! А даже если и нет… большой беды не будет в том, что Грэйн добавит немного собственных размышлений на этот счет, правда же?
– Ух ты! Надо же! Возлюбить? Здорово! – Джона по-детски захлопала в ладошки. – Хочу! Хочу к Священному Князю. Да! К Вилдайру Эмрису с белыми косами, широкими плечами, красивыми руками и зелеными глазами.
Облизнулась не менее сладострастно, чем ролфи, и совсем по-шуриански мстительно добавила:
– И пусть Аластар поревнует! Пусть пострадает!
«Вот… правильно я сказала, – подумала Грэйн. – Надо было сразу так, а я не догадалась… Он же сказал – шуриа нам нужны! Раз нужны, значит… нужны».
И все-таки этот вопрос Грэйн очень занимал. Приказ приказом, но… Шуриа нужны! Для чего?
Она выпила еще и пробормотала уже невнятно:
– Он сказал, шурии нам нужны. Зачем нужны? Для чего… нужны? Для чего ты ему, а? – И тут эрну Кэдвен осенило. Ну, конечно же! Ведь Джойн – женщина! – Наверняка… будет тебя… возлюбливать! – убежденно подытожила она. Ну, а что? Самое логичное объяснение!
– Это хорошо, – проворковала расслабленно графиня. – А то никто меня не любит. Бранд, наверное, любил, но он умер. – От жалости к… пожалуй, всему свету на глаза навернулись слезы. – Аластар говорит, что любит, но я ему не верю. Он… он же князь. Он не должен связываться с шуриа, – всхлипнула Джона. – Думаешь, Вилдайр меня полюбит? Как Эйккен свою Джоэйн?
Грэйн немедля растрогалась тоже. Ах, как шуриа спросила! С надеждой… ну разве можно не отозваться на такую искренность? Вот и Вилдайр Эмрис, конечно же, тоже будет тронут. И ролфи поспешила утешить расстроенную спутницу:
– Конечно, полюбит!
Разве самый сильный, самый добрый и лучший на свете Князь может не полюбить такую замечательную, такую славную Джойн? И не такая уж она и страшненькая… грудь, к примеру, даже на ролфийский вкус весьма хороша. Тем более что Вилдайр же знал, за кем посылал…
– Он… он такой, он добрый… У него даже твой портретик есть, представляешь? – Ну конечно же! Раз даже портрет Джойнин у него есть, наверняка ведь это неспроста! – Как Эйккен Джоэйн… а деток у него нет, я говорила?
И тут леди Янамари вспомнила своих деток. Раммана и Идгарда. Своих маленьких мальчиков, брошенных непутевой матерью-шуриа, неузнанных жестокосердным отцом. Что с ними теперь будет?
И в голос заревела от жалости к Священному Князю и его княгиням, к себе, к деткам, к Аластару и его дочерям, которых он даже не замечает. А Грэйн заревела за компанию – горько так, безнадежно, о каком-то своем неведомом ролфийском горе. Волшебное вино открыло все шлюзы на пути соленых потоков, чтобы те хлынули по щекам. Колдовское вино, эсмондское.
«Надо спросить у Алфера…»
Джойана огляделась и увидела, что диллайн нет в пещере, а они с Грэйн остались одни. Шуриа стало так обидно, что она не смогла сдержать горестного вопля:
– И этот от нас ушел!
Ролфи подхватила:
– Вспугнули! Улетел!
Теперь они рыдали хором, прижавшись и поглаживая друг друга по волосам, самозабвенно, до изнеможения, вычерпывая до дна озера невыплаканных женских слез.
А потом, обессилев, сползли на звериную шкуру, по-сестрински обнялись и заснули.
Должно быть, беглянки видели десятый сон, когда вернулся Алфер. Он полюбовался на трогательно сопящих женщин и заботливо укрыл их домотканым теплым пледом. Ночи еще не такие уж и теплые. Особенно здесь, на севере, в Локэрни. Под утро совсем посвежеет, а ролфийка больна.
Алфер, мурлыкая под нос песенку, добавил в огонь сухих поленьев и кинул туда же травы. Ночь длинная, вино сладкое, жизнь долгая… Пусть спят.
Почуяв чужое присутствие рядом, Грэйн лениво приоткрыла глаза и встрепенулась. Чародей стоял над их с шуриа ложем и что-то тихонько напевал, притом… э-э… возложив на них обеих руки: правую на Джойн, левую – на Грэйн. И ведь не куда-нибудь возложил, а на грудь! Сонную ролфи этот факт, впрочем, не смутил, а разве что слегка озадачил. Она зевнула и буркнула невнятно, но понимающе:
– Выбрать сложно, да? Ну, как определишься, растолкай…
Диллайн в темноте красиво сверкал золотыми глазами. Ролфи повозилась, поуютней устраиваясь рядом с мирно посапывающей шуриа, и вздохнула:
– Нет, ты извини, конечно… хоть ты и могучий, и мудрый… но все-таки ты не можешь быть равным Ей… не бог, нет…
– Спи, ролфи, – усмехнулся колдун. – Конечно, нет. Не бог я, не бог, не сомневайся. Твои боги всегда с тобой, ролфи, ты верна им, а они верны тебе. И другие боги тебе ни к чему, а мудрость моя и подавно, верно же? Ты сама знаешь, что должна делать. Честь твоя родилась из огня Локки, дай же ей теперь вырасти и окрепнуть. И богиня останется с тобой, волчица. Спи.
– О… – пробормотала она, уже уплывая по теплым волнам сна. – Ты знаешь тоже, да? Все дело в верности… мы верны, и потому они есть для нас…
– Конечно, знаю, – повторил чародей. – Но одна только верность стоит немного, нужно еще кое-что, делающее ее бесценной. Не тревожься, ролфи, у тебя это есть… или будет, и сейчас тебе не нужно понимать, о чем я. Локка с тобой. Спи.
Грэйн послушалась и заснула, чувствуя, как широкие крылья Локки укрывают ее ото всех бед… хотя бы на одну эту ночь.
…Хотелось вползти ему на руки, обвиться вокруг ног и положить голову на колени. Чтобы Алфер погладил, чтобы ощутить на плечах и лопатках приятную тяжесть его сильной руки.
– Не нужно прятаться в тенях своего воображения, дочь Лаунэйд[3], – молвил волшебник и мягко улыбнулся: – Тебе столько раз говорили про змеиный хвост, что ты почувствовала шевеление в копчике?
– Но…
– Иди сюда.
Так всегда говорил Аластар сразу после очередной ссоры. И протягивал руки.
– Долгие годы жизни не означают ни равнодушия, ни охлаждения крови. Напротив, учишься ценить то прекрасное, что даруется на краткий миг: хрупкий цветок, живое тепло зверя, искреннюю любовь ребенка, женскую нежность. Младший Эск всего лишь научился пренебрегать незначительным во имя чего-то большего.
Джона присела напротив на корточки, вложив свои пальцы в ладони диллайн.
– Я знаю – против тебя, Алфер, он – мальчик. Ты, наверное, старше самого Хереварда.
Колдун наморщил нос.
– Что? Он тоже… мальчишка?
– Он – злой и жестокий отрок. И останется таковым, даже если проживет еще три тысячи лет. Некоторые люди не способны стать взрослыми до самой смерти. Херевард из таких. Ему так нравится мучить беззащитных, так нравится Власть, что это не кончится добром. Уже не кончилось, собственно.
Джоне отчаянно хотелось спросить Алфера о его собственных годах, но волшебник опередил:
– Это неважно. Поверь, лаунэйда[4]. Все зависит только от силы чувств и глубины мысли. А годы… это всего лишь опыт. Я просто видел больше, чем ты. Мне есть с чем сравнивать – и все. А в принципе ничего не меняется. Люди те же, мотивы их поступков те же. Что прошлое, что будущее – не случится ничего такого, чего бы уже не случалось раньше.
– Скажи мне тогда – что ждет меня на Ролэнси? Должна ли я следовать за эрной?
Диллайн закрыл золотые очи и вздохнул:
– Острова… Ты и сама будто островок, лаунэйда. Они дождутся тебя. Кто умеет терпеть и ждать, тот всегда получает желаемое. Вся наша жизнь, по сути, ожидание.
Голос у него упал до едва уловимого шепота.
– Я глупа, Алфер. Я не понимаю…
– Ну, тогда подумай, куда тебе деваться еще, если не на Ролэнси? Если знаешь, то, конечно, не стоит рисковать понапрасну.
Его правда – бежать леди Янамари некуда. Даже в Амалер, под крылышко к Аластару, не выход, если она не хочет и его заманить в ловушку. В крайнем случае, Эск позаботится о детях, тайно или явно. Но связывать ему руки нельзя.
– Не мучай себя. В твоей судьбе и так все предопределено, лаунэйда. Разве нет?
– Не знаю, что и сказать.
– Скажи «да», когда тебя спросят по-настоящему.
– Как это «по-настоящему»?
– Ты поймешь, – твердо сказал волшебник-диллайн и добавил голосом Аластара: – Иди ко мне.
С дразнящей душу хрипотцой, в которой таится и страсть, и печаль. Джона забралась к диллайн на колени, свернулась клубочком и растворилась в его Тишине и Покое…
Чтобы очнуться после Порога, прижавшейся к спине ролфийки, которая уже не хрипит и не кашляет.
– Не тревожься, лаунэйда, – сказал сидящий возле очага недремлющий Алфер-страж. – Она здорова, а вам нужно набраться сил. Надо поспать еще.
И беглянки проспали почти до следующего вечера – в тепле, под защитой волшебства, в полной безопасности. Так спят маленькие дети в колыбельках, так спят звери в логовах и птицы в гнездах.
– Пора, – молвил хозяин, растолкав гостий, и, пока те не успели сообразить, что к чему, сунул каждой по ложке и миске с ароматной жирной похлебкой. – Скоро закат. К ночи туман рассеется, и огонь костра будет виден издалека. Нужно успеть до отлива.
Грэйн понимающе кивнула в промежутке между ложками сытного варева и легонько подтолкнула Джону под локоть. Мол, слышала, человек дело говорит.
Путь из пещеры к морю занял, наверное, чуть меньше получаса, но ни графиня, ни эрна так и не поняли, как очутились на берегу. Вроде бы шли через какие-то заросли, а потом – раз! И вот они – обрыв, камни, едва приметная тропинка вниз к прибою.