Я бы, конечно, предпочла, чтобы наследничек свалил восвояси, потому что сидеть под его пристальным взглядом было сложно.
Хватило его ненадолго. Устав молча на нас пялиться, Дэваль прошелся туда-сюда по мастерской, поковырялся в банке с кистями, вытащил одну, задумчиво хмыкнул и полез ею в палитру, еще не успевшую высохнуть.
Поняв, что с грязной кистью наперевес Дэваль направляется ко мне, я дернулась.
– Что, боишься? – усмехнулся он.
– Тебя? У дурака в руках и кисточка – оружие, конечно, но тебя ведь братик наругает.
– Как и тебя. Думаешь, похвалит за то, что деточка забрела в чужую комнату и решила… – Он хмыкнул. – Попозировать?
Дэваль произнес это таким тоном, словно я сидела перед Даром голая, не меньше. Но в одном он был прав – Самаэль не похвалит. А кастодиометр в колледже откроет в себе новые границы измерений и провалится прямо в Аид, на голову Вельзевулу.
Поэтому я осталась на стуле смирно сидеть и не шевелиться, чтобы не мешать Дару. И старалась не обращать внимания на Дэваля, а это становилось сложнее с каждой секундой.
Сначала он провел кистью в миллиметре от щеки, вдоль шеи и по контурам ключицы. Я упрямо молчала, лишь стиснув зубы, потому что клянусь честно выращенным лимоном – как только я сорвусь, схвачу банку с краской и побегу за Дэвалем, из-за угла вывернет Самаэль и снова меня накажет. Отправит оттирать граффити со стен, наверное.
А потом его рука дрогнула. Не знаю, нарочно или от усталости, но влажная кисть коснулась кожи на плече, оставила мазок черной краски – и отстранилась.
– Эй, ты мешаешь брату работать! – возмутилась я. – Нельзя менять натуру, пока ее рисуют.
– Ничего, – рассеянно отозвался Дарий, – я лишь набрасываю эскиз. Можете хоть с ног до головы измазать друг друга краской, только не двигайся еще несколько минут…
Дэваль воспринял это как призыв к действию и снова мазнул по мне краской. Его не интересовала ткань, он касался только обнаженной кожи.
Я почувствовала запах масла совсем рядом. Ощутила мягкую щетину кисти на шее и щеке. Краска ложилась теплыми мазками, но почему-то я почувствовала, как на коже появились мурашки. Когда Дэваль провел кистью за ухом, я не выдержала и дернулась, и Дар тут же зашипел.
– Минута!
Самая длинная минута в моей жизни.
Я не могла поднять голову, чтобы посмотреть на Дэваля, но чувствовала его внимательный взгляд каждой клеточкой. Его холод контрастировал с теплом краски, длинными, бесконечно длинными мазками ложащейся на кожу. На ключицу в вырезе рубашки. Вдоль вены на шее, к точке, где пульс бился сильнее, чем стоило. К самому кончику губ…
– Все! Можешь шевелиться, мне нужно, чтобы эскиз постоял денек-другой прежде, чем я начну накладывать цвет.
Я вскочила, а Дэваль отстранился, убирая кисть на полку повыше, чтобы я не достала. Но зачем мне кисть, если есть руки? Пальцами я смазала часть краски со щеки и потянулась к его лицу. Дэваль не шелохнулся, в голубых, вновь ставших темными, как штормовой океан, глазах зажглись искорки интереса.
И в этот же момент, когда я почти коснулась его щеки, в мастерскую явился Самаэль.
При виде нас он выругался и сложил на груди руки.
– Вы что, издеваетесь надо мной?! – мрачно поинтересовался он. – Аида!
– Что? – буркнула я. – Это вопрос справедливости!
– Аида… – В голосе Самаэля прозвучало предупреждение. – Что я тебе говорил?
– Эй! Ты же видишь, что это ответ!
– Я вижу, что вы оба снова наплевали на мои просьбы.
– Один раз.
– Нет!
– Один! Это справедливо!
– И потом ты уйдешь к себе?
– Да, и даже запру дверь.
– Один раз.
Я с наслаждением вытерла пальцы о щеку Дэваля, отстраненно удивившись тому, какая горячая у него кожа. Казалось, густая краска плавилась на ней от моего прикосновения.
Дэваль так и стоял, словно оцепенев, лишь усмехнулся уголком губ, как будто нашел забавным раздражение Самаэля. Ну а я хоть и не почувствовала себя отмщенной, но сдержала слово и, махнув напоследок Дару, вышла следом за Самаэлем, лишь на секунду замешкавшись: хотела взглянуть на братьев рядом друг с другом.
Удивительно, какие они разные, но в то же время похожие друг на друга. У Дара и Дэваля невероятные голубые глаза, какого-то колдовского оттенка моря в солнечный день. У Самаэля карие, темные. Все трое брюнеты, но Дэваль жгучий, как уголь, а Самаэль и Дар ближе к горькому шоколаду. Самаэль – широкоплечий и тренированный, но ему не хватает грациозности Дэваля. А вот Дар – ну прямо классический мальчик-художник, худой и отстраненный.
Но все же в них угадывалось неуловимое сходство. В том, что эти трое братья, не могло быть сомнений.
– Знаешь, поселить тебя здесь – самая плохая идея Вельзевула за последние… все время вообще. Ужасная идея. Самая плохая.
– Расслабься, – рассмеялась я. – Ничего не случилось. Дарий меня рисовал. Дэваль пришел за какой-то картой и решил поотвлекать брата, ну и побесить меня. А я, заметь, ни с кем не подралась, не поскандалила, не испортила ничью собственность.
– Зато вымазалась в краске.
– Это не я, а твой брат решил потренироваться на живом холсте.
– Что-то не вижу, чтобы холст сопротивлялся.
– Ты что, – я с подозрением прищурилась, – разочарован, что не случилось битвы на кисточках?
– Нет, просто пытаюсь понять твою логику. Вчера ты кинулась в драку, а сегодня обошлась малой кровью. Хотелось бы думать, что подействовало воспитание. Но я же не настолько наивен.
– Все просто, – улыбнулась я.
Мы остановились у двери моей спальни.
– Твой брат не оскорблял меня, не лез в мою личную жизнь и не пытался продемонстрировать собственное превосходство… почти. Видишь? Это просто. Меня не трогаешь – я не трогаю в ответ. Донеси до него эту простую истину, и я сделаю для тебя кубок «Лучший брат мира мертвых».
Самаэль только хмыкнул и подтолкнул меня к двери. Как и обещала, я заперла замок, а затем отправилась в ванную смывать краску. Хотелось верить, здесь для этого не требовался растворитель. А то насчет драки я могу и передумать…
Горгульи нехотя, словно Самаэль потревожил их сон, расступились. Забавные древние создания. Ему никогда не удавалось с ними договориться. Аиду они обожают. Иногда он наблюдает за ней из окна. И видит, как каменные изваяния буквально дрожат при виде нее.
В это время колледж пуст и тих. В окна льется лунный свет, пропущенный через разноцветные витражи.
Зачем он здесь? Действительно хочет решить проблему, на которую не хватило времени днем или просто сбежал под благовидным предлогом?
И если сбежал, то от чего: сходящей с ума от ревности жены или чтобы не видеть и не вспоминать увиденное. Следы краски на ее светлой коже, то, как они друг на друга смотрели, замершие в миллиметре от его щеки кончики пальцев и тяжело вздымающуюся в ожидании прикосновения грудь брата.
Что они, черт возьми, творят? В какой момент их обоюдная ненависть трансформировалась в нечто иное, балансирующее на грани допустимого? И что с этим делать, потому что Дэваль лишь играет в игру, злит отца, причиняет себе боль, чтобы не чувствовать обиду. Но для Аиды все может стать серьезным.
Отец должен ей рассказать. Пока они с Дэвалем не натворили дел, пока он не уничтожил ее, Аида должна узнать о своем происхождении.
Увы, но решать не ему.
– Самаэль, мой темный друг, – раздался веселый голос, в абсолютной тишине прозвучавший неестественно громко, – чем обязан в такое время? Не спится? Второе дыхание в браке или молодая любовница не дает покоя?
Ридж, как всегда с иголочки, вышел в коридор.
– У тебя все мысли в одном месте сосредоточены или ты иногда о работе думаешь?
– Посреди ночи? О работе в этом мире в такое время думаешь только ты.
– Тогда что ты делаешь… – Самаэль осекся. – У тебя что, девушка? Ридж, ты привел девицу на работу?!
– Эй! В отличие от тебя у меня нет роскошного особняка, куда можно поселить подружку, чтобы не покидать надолго жену. Если помнишь, я живу в крошечном клоповнике. Даму туда не приведешь.
– Это целиком и полностью твоя вина, Ридж. Твоей даме придется подождать. Есть дело.
– Хоть бы раз пришел просто потому, что соскучился. Чего тебе, Сонг?
– У тебя была пара с новенькими. Показывал им кастодиометры.
– А-а-а, – Ридж расплылся в улыбке, – малышка Аида. Что, боишься, она недостаточно для тебя хороша?
– Ридж, три намека на мою воображаемую любовницу за один разговор – это перебор. Что показал ее кастодиометр?
– Дно. Абсолютное. Никаких колебаний. Чаша вниз – Аида в Аид. Слушай, я бы на ее месте сменил имя. Элизия, например…
– Ты уверен, что это был ее кастодиометр? Никто к нему не подходил, не стоял рядом во время замеров?
– Сам лично видел, как малышка откупорила пробирку с энергией и вылила ее в чашу.
При этом Ридж так улыбался, что Самаэль просто не мог не начать искать в его словах подвох.
– Свою пробирку?
Ридж рассмеялся.
– А ты еще хоть что-то да можешь, Сонг. У меня нет доказательств, энергия мимолетна. Никаких следов спустя уже пару минут. Но перед тем как начались замеры, ее подружка уронила кастодиометры. Якобы пыталась отодвинуть их от края. В это время твоя Аида хлопала ушами возле окна, так что подменить пробирки – как нечего делать.
– Подружка.
Вместе с Риджем Самаэль прошел в лабораторию. Он сам не знал, что хотел там увидеть. Кастодиометры не хранили секретов, они лишь служили беспристрастными измерителями душ.
– Шарлотта Гринсбери. Я кое-кого о ней поспрашивал. Подружилась с Даркблум в первый ее день в колледже. Назвалась проводником, который работает за границей Мортрума, на Стиксе. С тех пор они с Аидой общаются. Не только в колледже – Гринсбери видели в баре.
– Подруга – это нормально.
А в случае Аиды даже хорошо. Друзья ей не помешают.
– А что это ты так заинтересовался измерениями малышки? Думаешь, маскарад сделал ее душу темной? Что такого в абсолютно гнилой душе? Отправится в Аид. Почему ты заподозрил, что измерение не ее?