Учителя всегда носят домой работу и приводят учеников в гости. У нас не получается отряхнуть с ног прах рабочего дня, особенно если вы серьезно относитесь к своим обязанностям, а я относился очень серьезно. Преподавание было для меня не просто службой. Это была моя плоть и кровь. Я вкладывал в дело всю душу каждый день, и еще забирал работу домой. Если вы целиком и полностью отдадитесь профессии учителя, то можете уставать, полностью лишаться сил, но вознаграждение необычайно высоко. Я хотел делиться этими ощущениями дома, с Лизеттой; я хотел заразить ее этой лихорадкой. Но она не могла ежедневно ходить со мной на работу, и мы решили завести еще одного ребенка.
Мы пытались увеличить нашу семью в течение двух лет, и вот летом 2003 года получили сногсшибательное известие: у нас будут близнецы! Микаэла станет старшей сестрой – сразу для двоих! Однако нам не пришлось отпраздновать это событие. Один из близнецов не пережил первый триместр. Это было ужасно.
Остальной срок беременности был для Лизетты очень трудным. На Рождество у нее преждевременно отошли воды, и ее уложили в больницу почти на два месяца. Каждую ночь после работы я проводил в ее палате. Для нас была такая победа, когда родился наш Макс… но он ушел от нас через несколько дней.
Лизетта оставалась безутешна. Я злился на весь мир. Почему дети рождаются у тех, кто о них вообще не заботится, кто издевается над ними или бросает их? Почему мы не можем иметь детей? Почему наш ребенок, такой долгожданный и любимый, не смог выжить? Я надел черные перчатки, которые подарила мне Нэнси Берлин, в тот день, когда мы хоронили нашего сына, и пытался понять, почему это с нами произошло.
Мы стали активными участниками благотворительной организации «Марш гривенников», которая боролась за улучшение здоровья детей. Кроме того, нам хотелось оставить память о нашем сыне, который прожил на земле так недолго, и мы организовали Фонд Макса. Сотрудники и ученики школы, где я работал, очень поддерживали нас в трудные времена. Они заботились, помогали, и я знал, как они нам сочувствовали. Когда однажды после уроков я расплакался, Карен Армстронг обняла меня и сказала: «Я всем сердцем с тобой. Мы здесь все одна семья».
Спустя всего несколько месяцев на нас обрушился еще один удар. Один из моих любимых учеников, здоровенный парень по имени Виктор, был одаренным спортсменом. Я отметил его неограненный талант на школьной спортплощадке: он запустил футбольный мяч так, что сбил в небе чайку. В другой раз Виктор ввязался в драку на перемене и схватил другого парня в удушающий захват. Я приказал ему прекратить, и он послушался, но противник Виктора упал и ударился головой. Виктора наказали.
Каждый день, пока длилось его временное исключение из школы, Виктор приходил и сидел на капоте моей машины. Я видел его из окна класса. Тогда я начал давать ему домашние задания, книги для чтения и угощал ланчем. Я оставлял машину открытой, чтобы он мог прятаться в ней от непогоды. Когда наказание закончилось, я помог Виктору получить стипендию от футбольного клуба и поступить в частную подготовительную школу в Северной Каролине, очень далеко от Бронкса. Через две недели после переезда на новое место он потерял сознание прямо на футбольном поле, и у него определили лейкемию. Когда мою жену положили в больницу на сохранение, туда же попал и Виктор. Я навещал его каждый день.
Виктор уже не покинул больничных стен. После борьбы, длившейся пять месяцев, он ушел. Через три месяца после похорон моего сына я похоронил Виктора. На эти похороны я тоже надел черные перчатки Нэнси.
Как после всего пережитого возвращаться в школу? Я едва мог переступить порог здания. В то время у меня не было хороших дней. До разразившейся трагедии помощник директора обычно звала меня «солнечный лучик». Теперь тянулись только тяжелые дни, а за ними еще более тяжелые. Когда вы всего себя отдаете работе, это значит, что вы отдаете и свою боль.
Все лето я провел с женой и дочерью, которые нуждались во мне, и обещал им найти работу поближе к дому. Каждая секунда имела значение. Если бы я мог избавиться от страшных воспоминаний, сократить на 40 минут дорогу на работу, провожать в школу и встречать свою дочь, это значило бы для меня очень много.
Когда вы всего себя отдаете работе, это значит, что вы отдаете и свою боль.
Поэтому в сентябре я перешел в Старшую школу Уолтон. Она располагалась так близко от нашего дома, что я мог навещать Лизетту каждую перемену. Было таким большим облегчением не видеть шкафчик и место Виктора в классе, что я даже не попытался узнать больше о школе, где мне предстояло работать. Школа Уолтон занимала одно из последних мест во всем штате.
Когда я в первый день прошел через металлодетектор на входе, то подумал только: пусть несчастья закончатся. Пусть моя жизнь станет хоть немного лучше. Позвольте мне отдать долг здешним ученикам и моей семье.
Глава 5Как нарциссы остановили драку и произвели революцию в образовании
Осень 2004 года. Новая школа была четырехэтажным, огороженным забором зданием, предназначенным для 1800 учеников, но набитым под завязку почти четырьмя тысячами. Дипломы об окончании получали примерно 17 процентов. На самом деле школу собирались закрыть – о чем я не знал, пока не начал работать, вернее, не хотел знать. Двумя годами ранее мэр Блумберг задумал проверять городские школы и увеличил в них количество сотрудников службы безопасности, чтобы укрепить дисциплину. Он хотел упорядочить и обновить устаревшую систему и сделать школы малочисленными. Я не мог не согласиться, что, в принципе, необходимо изменить систему, доказавшую свою несостоятельность для многих детей. Но Блумберг и его реформаторы не предвидели, что для внедрения новой школьной системы потребуется время.
Едва переступив порог школы Уолтон, вы погружались в хаос. Впрочем, для этого даже не нужно было входить в здание. Исчерканные граффити и облезлые стены говорили что угодно, кроме «Добро пожаловать». На парковке не было никакого порядка и часто возникали ссоры из-за мест.
Толпы учеников болтались снаружи, потому что на входе образовывались огромные очереди. Бесстыдные сексуальные выходки вы могли наблюдать повсюду, совершенно открыто. Здание и двор тонули в клубах дыма от марихуаны. Внутри классы были переполненными, шумными и беспорядочными.
Сотрудники никуда не ходили без раций, настроенных каждая на свой канал. Радиопрограммы и объявления гремели безостановочно. Стены были покрыты бледной краской, которая казалась наляпанной кое-как. Было ощущение, что у всех есть более неотложные дела, чем их прямые обязанности. Все в этом здании было предназначено для контроля, но попытки любого управления оканчивались ничем. Нигде не было даже намека на порядок. Это был сущий бедлам.
В школе постоянно находились 18 вооруженных полицейских, 38 сотрудников службы безопасности (тоже полицейских, но безоружных) и 17 работников школы, в чьи обязанности входило поддержание дисциплины. Меня поставили главным над ними всего через несколько недель после начала работы. Причина заключалась не в том, что я высок и атлетически сложен. Просто я был знаком со многими учениками, еще когда они учились в средней школе того же района. Эти дети – теперь уже молодые люди – знали меня, и знали, что я забочусь о них.
Мои дополнительные обязанности заключались в поддержании дисциплины, но я больше занимался налаживанием взаимоотношений. Моей целью стало отделение несогласных от некомпетентных, а потом применение к каждой группе своей стратегии обучения. Это немедленно навлекло на меня гнев тех, кто желал моментального установления закона и порядка. Но проблемы здесь были очень серьезными, и они не могли решиться в мгновение ока. Это требовало времени. Я вспоминал свою работу в школе Южного Бронкса и наставника Стэна Цукера.
Полицейский фургон всегда дежурил перед входом в школу, чтобы перевозить в полицейский участок целые компании учеников ежедневно. Это было ужасно, и полицейские периодически пускали дубинки в ход в коридорах. За тот школьный год в Уолтоне было совершено более 200 уголовных преступлений. Но даже если учеников заставали с поличным, они смотрели на меня как на союзника. Они просили полицейских повременить с наручниками, потому что заметили где-то меня: «Эй, мистер Ритц! – кричал задержанный ученик. – Как ваша жена? Как Микаэла?»
Но даже такие отношения с учениками не гарантировали мира в моем классе. В любой момент в этом переполненном здании мог вспыхнуть мятеж. Косого взгляда или случайного слова было достаточно для драки.
Я не знал, что вызвало конфликт между двумя учениками в тот обычный октябрьский день. У меня не было времени это выяснять. Когда я увидел, как здоровенный парень и такая же корпулентная девица вскочили на ноги, отбросив стулья, то понял, что драка не за горами. Я был уверен, что девица будет биться насмерть, и встал между ними, одновременно не давая вмешаться другим. Уже готовый позвонить и позвать на помощь (телефонная связь была очень ненадежной), я вдруг заметил мальчика по имени Гонзало, засунувшего руку за батарею. Дальше все происходило как в замедленной съемке.
Он пошарил в извлеченной коробке и достал… цветы. Десятки ярких желтых нарциссов на длинных зеленых стеблях. В руках Гонзало они сияли, как маленькие солнышки.
Весь класс замер, словно он достал кролика из волшебной шляпы. Цветы выглядели неожиданно и неуместно при электрическом освещении. Кулаки мгновенно опустились. «Что за…» – подумал я. Ребята немедленно начали расхватывать нарциссы, чтобы подарить их подружкам. Девочки не отставали, каждой хотелось заполучить стебелек и отнести домой, матери. А учитель естественных наук в моем лице пытался понять, что, черт побери, произошло.
Я даже не подозревал, что эти цветы были желтыми нарциссами, когда несколько недель назад спрятал коробку луковиц за батареей в классе. Я не знал, что с ними делать, и не ожидал, что тепло от батареи пробудит луковицы к жизни. Ребята, которые жили по соседству в каменных джунглях, недоумевали не меньше меня. Они только что испытали так называемый «обучающий момент», как говорят педагоги.