— И все же неладно выходит с собакой… — враз посерьезнел Мишка. — Не к добру это… Как думаешь, отвезти ее обратно?
— Нелегко будет.
— Чего тут трудного? Небось с собакой-то совладать силенок хватит. Связать да забросить в телегу — вот и вся недолга.
— Она же опять прибежит.
— Вот то-то и оно, что прибежит, стало быть, и нечего огород городить. И какого лешего она к тебе пристала, окаянная?
— Так ведь и я ее полюбил. И жалею ее.
— А ведь ей нехудо жилось у Евсея. Человек он злой, но собаку свою ценил. И уж теперь наверняка ее не уступит. Охотничья гордость не стерпит, чтобы собака от хозяина сбежала.
Грудь чужака высоко поднялась, затем с неслышным вздохом опала.
— Ты веришь мне, Миша? — спросил он, глядя в пол перед собою.
— С чего бы не верить?
— Нет, серьезно!
— Да полно тебе!
— Одолжи меру пшеницы.
— И одолжу. Почему не одолжить?
— Спасибо тебе, Миша!
— За что тут благодарить, вот чудак-человек… Скоро моя Жучка тоже ощенится, любого щенка на выбор отдам тебе с радостью. На кой тебе такая здоровенная собака? Ее прокормить — все равно что теленка вырастить. Ну, если не теленка, то уж поросенка-то наверняка. Ты, брат, обмозгуй все как следует. Не ты ведь эту Найду растил, натаскивал, она другим навыкам обучена. На черта она тебе сдалась?
— Так ведь это я ей нужен. Боится она лесничего.
— Ты шутишь или всерьез? Думаешь, она поняла его слова?
— То ли слова, то ли взгляд, но поняла.
— Тогда я молчу и больше не вмешиваюсь. А то еще решишь, будто скуплюсь в долг тебе дать.
— Разве я могу о тебе такое подумать, Миша! — негромко обронил чужак.
Мишка отправился в село с твердым намерением, если только представится возможность, откупить у Евсея собаку. Хотя и знал, что дома неприятных разговоров не оберешься. «Старый дурень, мало ему, что по сей день кормил-поил стороннего человека, а теперь, вишь, решил цельную меру зерна ему отвалить! Можно подумать, у нас самих добра девать некуда!» В ушах у Мишки заранее звучали попреки, какими в сердцах его осыплет жена. Медленно тащилась повозка по лесной дороге: возница хотел добраться домой затемно. Он не станет выслушивать старухины причитания; распряжет лошадь, зайдет в дом на минутку, сбросит с себя на пол грязную одежку — и бегом в баню. Нет, сегодня он насчет зерна даже разговора заводить не будет, а завтра с утречка, как глаза продерет, сразу же отправится к Евсею. Если удастся столковаться с Евсеем, то и старуха не посмеет лезть на рожон.
Мишка провел дело, как и задумал, но без толку. Несолоно хлебавши возвращался он в тайгу. Солнце спустилось за верхушки сосен, черными зубцами вырисовавшиеся на фоне предзакатного неба, когда он подъехал к угольным ямам. По дороге домой он мысленно препирался с женою, а на обратном пути беспокоился, как сказать о неудаче товарищу.
— Не отдает Евсей собаку, — рубанул он сплеча вместо приветствия сидящему у края ямы Андрашу. Затем молча обошел угольные кучи и скрылся в избе. Его обычной разговорчивости как не бывало.
Чужак сидел не двигаясь. Собака вытянулась рядом, положив голову ему на колени и провожая взглядом Мишку.
Прошло не меньше часа, прежде чем Мишка кликнул товарища:
— Эй, заходи в дом!
Андраш поднялся и пошел в дом. Собака осталась у ямы. Вечерние сумерки заметно сгущались.
На сей раз Мишка накрыл на стол, выложив поверх полотняной тряпицы всю привезенную из дому снедь. Однако хлеба подал не два каравая, как обычно, а только один. Это означало, что отныне и до тех пор, покуда они сообща живут в этой избушке, все у них общее.
Мишка вручил Андрашу хлеб, пододвинул нож поближе.
— Присядем, что ли…
Оба были в чистых рубахах.
— Где она? — почти шепотом спросил Мишка.
— У ямы осталась.
— Ни в какую Евсей не соглашается. Говорит, лучше пристрелит, чем в другие руки отдаст, — негромкой скороговоркой выпалил Мишка и зыркнул по сторонам. Он явно опасался, что собака услышит и поймет его слова.
— Ты сказал, что сразу расплатишься?
Мишка грохнул кулаком по столу.
— А ты как думал? Рот — не задница, чтоб его на замке держать.
— Ну ладно, ладно. Чего ты сразу на стенку лезешь?
— Ладно, ладно, — передразнил его Мишка. — Что делать-то будем? Ведь этак дело добром не кончится, заранее тебе говорю.
Андраш махнул рукой:
— Отдаст. Одумается и отдаст.
— Плохо ты Евсея знаешь. Жадён, как черт, по нему сразу видно. Зато ты не знаешь, что он три раза был женат и сейчас решил третий дом на сторону сплавить; покупателя на него подыскивает. А дом самый справный на селе. Но Евсей, коли озлится, даже дома не пожалеет.
— А по-моему, отдаст он собаку. Хотя бы из-за охотничьей гордости. Ведь собака теперь его слушаться не станет.
Мишка взял было в руки кружку с простоквашей, но, так и не попробовав, поставил обратно на стол. Теперь голос его обрел привычную громкость.
— Андраш! Признайся, как на духу: чем ты ее привадил — взглядом или едой?
— Ни тем, ни другим. Ты дал ей хлебную корку, а я ничем не кормил. Со вчерашнего дня, правда, мы с ней сообща кормимся.
— Не желаешь отвечать? — рассерженно спросил Мишка. — Признайся, взглядом околдовываешь или заговор знаешь?
— Нет.
— И не умеешь?
— Нет.
— А на селе сказывают, будто у тебя глаз колдовской.
— Евсей воду мутит?
— Там и без Евсея болтунов хватает. Одну толстозадую Варвару послушать, и то много чего наберешься. Хочешь, перескажу?
— Валяй… — Андраш отрезал ломоть хлеба.
— Так вот, Варваре этой известно, какие дела тут творились в ночь с субботы на воскресенье… Не на этой неделе, а на прошлой, в новолунье. Она тогда в лесу была, ревматизм муравьями лечила. Говорит, в новолунье лучше всего помогает. Ты про такое слыхал?
— Как не слыхать. Еще в прежние времена старики знали, что муравьиные укусы от ревматизма верное средство. И новолунье тут ни при чем.
— Насчет новолунья не знаю. А что до ревматизма, то стоит наша Варвара посреди муравейника голая, в чем мать родила, и вдруг слышит: беглые арестанты по лесу идут.
— Вон что! Ну и дальше что было?
— А дальше к тебе, говорит, заходили. Забрали весь хлеб подчистую и махорку до остатней крошечки. Правда это?
— Сам знаешь, что неправда.
— Я-то знаю, но хочу, чтобы ты сам это подтвердил. А еще говорит Варвара, будто тебя потому только не убили, что и ты с ними одного поля ягода.
— Ты ведь сказал, что нагишом стояла посреди муравейника… Откуда же тогда ей известно, куда заходили беглые арестанты и что с собой прихватили?
— Верно, брат! — К Мишке вернулось хорошее настроение. — Вот и я ей сразу же выложил: «Значит, ты, Варвара, голяком в лесу стояла? Может, милая, вовсе и не муравьи по тебе ползали, а арестанты?» Ты бы слышал, чего она мне в ответ нагородила! И как, мол, у меня язык поворачивается шутки шутить, когда она до того перепугалась, что со страху стояла ни жива ни мертва. Ведь бандиты-то сели совсем рядом под деревом и давай добычу делить. Вот как все было, и она, Варвара, готова поклясться хоть перед святыми образами, не то что перед законом. До того живо все в подробностях расписала, что человек поумней меня и тот поверит.
— Пускай верит, кто хочет. Все равно это неправда.
— От этих разговоров так просто не отмахнешься… Знаешь, что мы сделаем?
— Ничего не надо делать.
— Как это — ничего? На будущей неделе вместе поедем в село, и ты потолкуешь с Евсеем? Идет?
— Я подумаю.
— А теперь позови ее, — Мишка мотнул головой в сторону угольных куч. — Небось голодная.
Андраш вышел на крыльцо и тихонько хлопнул по колену ладонью. Собака молнией метнулась к нему, чуть не сбив его с ног.
На другой день углежоги ездили в тайгу за дровами. На обратном пути, когда они неспешно брели позади скрипучей телеги, Мишка еще издали приметил вороного жеребца, привязанного к столбу возле избы.
— Председатель сельсовета к нам заявился, — обеспокоенно сказал он. — На Рябчике прискакал. — Пальцами левой руки он расчесал бороду. — Уж не стряслось ли чего?
— За мной никакой вины нет, — ответил чужак.
— Тогда ладно. Видишь, это тот самый жеребец, что прижал к стене конюха, а теперь, как ручной, ходит за девчонкой. На него и сесть-то верхом решаются только девчонка эта да председатель.
Чужак молча пожал плечами.
Углежоги подошли к тому месту, где дорога спускалась в распадок; тут приходилось быть начеку. Чужак просунул между спиц жердину, а Мишка прошел вперед и накоротко перехватил привязанные сбоку телеги вожжи. Чужак с запасной жердью наготове подпер плечом накренившуюся было телегу.
Они осторожно спускались вниз, делая вид, будто не замечают гостя.
Когда спуск был преодолен и телега подъехала к краю ямы, человек, который сидел на крыльце, поднялся в рост.
— Бог в помощь! — громко сказал он.
Оба углежога только теперь посмотрели в его сторону и почти в один голос откликнулись: «Спасибо».
Им навстречу, прихрамывая, шел мужчина в темных галифе и гимнастерке. Он сперва пожал руку Мишке, затем чужаку. Расстегнув карман гимнастерки, достал пачку папирос. Угостил обоих сразу и дал прикурить от зажигалки. Худое, нервное, с отвислыми щеками лицо председателя явно несло на себе следы фронтовых передряг.
— Ну как, припасете угля вдосталь?
— По-моему, да, — уверенно заявил Мишка.
— Я имею в виду, чтобы про запас было. Ведь во время жатвы ты, дядя Миша, как обычно, на зерносушилку пойдешь…
— Вечно меня в самое пекло сунуть норовите. Нашли черту подручного грешников поджаривать!
— Хлеб-то разве каким грехом провинился?
— Хлеб-то не виноват, зато все остальные на круг виноваты, мать их в качель!..
Чужак, намеренно показывая, что разговор этот его не касается, начал было распрягать лошадь.
— Мне бы надо с вами малость потолковать, — сказал, обращаясь к нему, председатель. — А лошадь ты сам распряги, дядя Миша.