— Это можно! — с готовностью согласился Мишка и направился к телеге.
Чужак подошел поближе. Председатель выждал, пока Мишка распряг и увел лошадь.
— Во-первых, — начал он сухо, по-фронтовому, — кудесник, ведун или кто вы там еще — все это дурь несусветная. Об этом даже и говорить не стоит.
Чужак кивнул.
— Второй вопрос я вынужден вам задать, поскольку мне как официальному лицу сделали определенное сообщение. Короче говоря, свидетели утверждают, якобы девять дней назад, в ночь с субботы на воскресенье у вас, в этой избе, побывали беглые заключенные. Это правда?
— Нет.
— Утверждают также, будто они у вас забрали хлеб и табак. Скажем, вынудили силой.
— Никого у меня не было. А если бы кто забрел, я бы без всякого принуждения отдал хлеб и табак.
— Значит, из симпатии? — раздраженно спросил председатель.
— Чтобы не дожидаться, пока забьют насмерть. Но тут никого не было. Да я и не знал, что беглые заключенные в эти места заходят. Из моих документов вам должно быть известно, что я никогда и ниоткуда побегов не совершал. Правда, и бежать мне не было резона, ну да про это никто, кроме меня, не знает…
— Вы все сказали? — спросил председатель.
— Все.
— Ладно, с этим покончили. Теперь третий вопрос: собака Евсея.
Председатель оглянулся по сторонам, надеясь увидеть собаку, которой, кроме как здесь, на заимке, больше и быть негде. Но ни ранее, пока он дожидался углежогов, ни теперь, когда они вернулись, собаки он не заметил.
На деле же получилось так, что Найда, которая стерегла дом в отсутствие углежогов, завидя верхового, спряталась в кусты и теперь подсматривала за людьми из своего укрытия. Найда хорошо знала и лошадь, и всадника. Она без звука подпустила их к дому, выжидая момента, когда невзначай гость вздумает повернуть прочь, тут-то сторожевому псу и полагалось преградить дорогу.
— С какой целью вы сманили у Евсея собаку?
Чужак досадливо, непочтительно пожал плечами.
— С какой целью вы сманили у Евсея собаку? — нетерпеливо повторил председатель.
— Да не сманивал я. Она сама от него сбежала.
— А почему именно к вам?
— Почувствовала, что я ее не прогоню.
— Евсей повернул дело по-другому. Он, видишь ли, лесничий, а его лишили собаки аккурат теперь, когда по тайге беглые заключенные разгуливают… Ясно вам, куда он клонит?
— Я не знал, да и сейчас не знаю, скрывается ли кто в тайге. Правда, Миша рассказывал что-то похожее, но я не поверил. И сейчас не верю. Но даже если это и правда, то ведь известно, что беглецы норовят поглубже в тайгу забраться, а не по дорогам расхаживать. Может, это городское жулье? Тогда их надо на воскресном базаре ловить.
— Пожалуй, вы правы… Но собака Евсея все же у вас. Верно?
— Верно.
— А собака, как известно, денег стоит.
— Я предложил двойную цену.
— Никто не обязан продавать свою собственность, если не желает.
— А лучше бы продать. Собака навсегда теперь вышла из его послушания.
— Отчего так?
— Он сам потерял ее преданность. Сказал, что убьет ее, а собака поняла.
Председатель подержал на весу ноющую раненую ногу. Однако стоять на одной ноге тоже было неспособно. Вытащив пачку папирос, он рассеянно протянул ее чужаку. Не замечая, что тот не воспользовался его предложением, поднес ему и зажигалку. Какое-то мгновение постоял так, с протянутой зажигалкой, потом, досадуя, закурил сам.
— Гм… Об этой истории дядя Миша раззвонил по всему селу. Значит, по-вашему, собака каждое слово понимает?
— Не каждое. Если сказать ей, к примеру, «председатель», она не поймет. Но если она сейчас видит нас, то понимает, радуюсь я тому, что вы здесь, или нет. Знает и про вас: рады ли вы меня видеть. Знает, какая собака у вас дома, и, по-моему, знает, как вы с ней обращаетесь — хорошо или плохо. Собака особенно чует, какие чувства испытываем мы, люди. Конечно же, она понимает далеко не все, но иной раз способна почувствовать такое, что не каждому человеку удается.
— Выходит, — председатель глубоко затянулся дымом, — дело тут не в понимании, не в уме, а в одном лишь чутье, так, что ли?
— Для такого чутья и ум требуется. Есть собаки умные, а бывают и глупые. Евсей сам твердит, что его собака понимает все, чему он ее обучил. Но собака понимает больше того, чему ее учили. И высказать может больше, чем охотнику требуется. Лает по-всякому, виляет хвостом — это ведь тоже собачий разговор. А взгляд какой выразительный! И собака не просто зубы скалит: она и смеется, и ухмыляется, может и радоваться, и тосковать. Не ее вина, что она по нашим словам и взгляду понимает больше, чем мы по ее собачьему голосу и глазам. — Он махнул рукой и закусил губу.
— Значит, собака умнее человека?
— Нет. Просто для собаки вся жизнь заключена в человеке. Она более внимательно приглядывается и прислушивается к нам, чем мы к ней. Но собака глупее — в том смысле, что животному далеко до хитрости, своекорыстия, расчетливости человека. Да вот хотя бы спросите Мишу, он вам порасскажет, как лошадь только через свою доброту и кротость угодила в рабство к человеку — существу злобному и плотоядному.
— Плотоядному! Дядя Миша наплетет с три короба, только слушай. Правда, сам он не прочь и в великий пост оскоромиться, да только у его старухи мясом не больно-то разживешься: крепко она его под каблуком держит… Может, присядем? Не могу долго стоять на месте.
Прихрамывая, председатель направился к крыльцу. Чужак последовал за ним. Председатель с опаской, какая в крови у каждого бывалого фронтовика, поглядывал на идущего чуть позади человека.
Они присели на ступеньку крыльца. Председатель снова извлек из кармана пачку папирос и протянул чужаку; тот на сей раз не отказался.
— Хорошо бы уладить это дело полюбовно, — сказал председатель. Теперь в тоне его не слышалось какой бы то ни было официальности.
— Я своему слову хозяин: уплачу меру зерна.
— Уж больно настырный он, этот Евсей. — Председатель потер ладонью тщательно выбритые, бледные щеки.
— Велел Мише передать, что скорее застрелит собаку, чем продаст.
— Вот уж никогда не поверю! — весело засмеялся председатель. — Да он всю жизнь пуделял!
— Такой охотник гораздо опаснее, — помрачнел чужак. — Этот сперва свяжет жертву, а уж потом застрелит.
— Попробую вправить ему мозги. Гм… — Председатель умолк, пристально изучая сидящего рядом человека. — А вы не согласились бы пойти в лесничие? Тайги вы, я вижу, не боитесь. А Евсей давно просит перевести его на птицеферму. Оно и понятно: там за него баба вкалывать станет. Ну да неважно. От него проку, как от козла молока…
— Вам виднее. А что до меня, то я согласен.
— Вот и уладим все после жатвы. Если угля заготовите впрок… Договорились?
— Ладно.
Когда Андраш, подрядившись в углежоги, впервые ехал с Мишкой в тайгу, весна только-только начиналась. На лесных прогалинах топорщилась бурая прошлогодняя трава, и лишь по обочинам дороги густой желтой россыпью золотились одуванчики. Вдалеке, на пахотном поле, надсадно гудел и фыркал трактор, но у заимки, на дне распадка вокруг родника белые проплешины снега противоборствовали наступающему теплу.
За это время короткая весенняя пора давно миновала, верхушки елей покрылись светлой зеленью молодых ростков, а желтые головки одуванчиков поседели и распушились шарами. Жухлая прошлогодняя трава на полянах ушла под молодую поросль, а когда углежоги углублялись в тайгу за дровами, в тенистых местах тележные колеса безжалостно давили пестрые орхидеи — наполовину лимонно-желтые, наполовину коричневые. Там же, где тайга становилась непроходимой, у подножья вековых деревьев-великанов, словно заколдованные, неподвижно стояли орхидеи темно-красного цвета. Комары и мошка плотной бурой завесой вились над таежными красавицами.
Пора цветения — самое трудное время в тайге. Зной и духота нещадно терзали углежогов, по лицам их под накомарниками непрестанно струился пот. Несчастная лошадь крутила шеей, трясла головой, вскидывала рыжеватую гриву, обмахивалась хвостом. Сильная, работящая кобыла обычно отличалась спокойным нравом, но теперь уголки глаз ее были забиты мошкой, а в лоб, шею и спину впивались кровожадные слепни.
Углежоги обмазывали лицо и шею смолой: она защищала от укусов надежнее, чем накомарник. Мошку вокруг глаз лошади приходилось стирать ладонью. Мишка прикрепил к хомуту, подпруге и оглоблям березовые ветки; они опахалами колыхались от резких, нервных движений лошади.
Но и это мало помогало. Грузить дрова на телегу стало гораздо труднее. Измученное животное не в силах было ни минуты устоять на месте и ухитрялось дернуть телегу как раз в тот момент, когда углежоги собирались взвалить на нее поднятое бревно. Приходилось опускать бревно на землю и подавать лошадь назад либо, продираясь через подлесок, тащить тяжеленное дерево к неудобно ставшей телеге.
Люди исходили потом, расчесывали зудящую от укусов кожу. Чужак сносил страдания молча, Мишка облегчал душу замысловатыми, хотя и беззлобными ругательствами. Обоим противен был весь свет, только друг к другу и к лошади никакой неприязни не испытывали. И по-прежнему каждый из них норовил подставить плечо под тот конец бревна, что потяжелее…
Летние дни, хотя и стали долгими, пролетали один за другим незаметно. Издалека, с полей, доносились гудение молотилки и шум комбайна: углежоги распознавали их по звуку.
В одну из ночей ощенилась Найда. Мишка, по обыкновению, наблюдал за угольными кучами, когда вдруг заметил, что Найда забилась под крыльцо, стараясь укрыться поглубже за ступеньками. Он осторожно, чтобы не вспугнуть суку, издали кинул ей охапку соломы, а на заре разбудил напарника.
— Эй, Андраш, вставай! У нас прибавление семейства.
— А? Что? — вскинулся тот.
— Глянь-ка под крыльцо.
Андраш вскочил и, как был, босиком выбежал наружу.
— Не суйся близко. Рычит, будто сроду нас не видала.
Найда даже Андраша не подпустила к своему логову, так что ему не удалось рассмотреть щенят.