Няня добродушно улыбнулась.
— Дай бог, дай бог! Совсем народ с ума посходил, прости, господи!
— Верно, нянюшка, сказали, — засмеялся и Шаров. — Ну, мы-то их взгреем живо! Будут знать, как к Зимнему дворцу лазить! Так вот мы насчет этого и пришли к Владимиру Дмитриевичу, чтоб он…
Няня не дала ему договорить.
— А он туда и пошел! — сказала она радостно. — В Зимний дворец и пошел! Там уж, там! Большевиков окаянных гнать, за царя грудью становиться. Там Володенька наш, там!
«Нет! Нет! Неправда», — хотела я крикнуть, хотела выскочить из своей засады, но какое-то оцепенение — оцепенение ужаса охватило меня. Я стояла, точно скованная параличом, с судорожно сжатым горлом, и не могла ни шевельнуться, ни крикнуть…
— Владимир Дмитриевич так и сказал? — спросил Шаров, и я видела, как он толкнул товарища локтем.
— Так и сказал, — подтвердила няня.
— Вам сказал? — спросил товарищ Шарова.
— Нет, не мне. Доктору. Доктору сказал. «Иду, — говорит, — в Зимний дворец. Прогоним большевиков, в тюрьмы их посадим, и будет у нас снова царь». Слава тебе, господи! Натерпелись уж без царя-то!
— Ну, спасибо, нянюшка! — Шаров низко поклонился. — Порадовали вы нас! До свиданьица!
— До свиданья, родимые, — приветливо сказала няня. — Стойте-ко! Может, вы там Володеньку-то нашего увидите?
— Увидим, нянюшка, — убежденно сказал Шаров, — обязательно увидим! Как пить дать!
— Скажите ему, — немного легче бабушке-то. Сейчас снова започивали. А все-таки тяжко им…
— Ладно! — сказал Шаров. — Все передадим. Будьте покойны, нянюшка.
— Спасибо, родимый! — Няня ласково кивнула головой. — Ох, и времечко, прости, господи!
Они вышли. Няня заперла за ними дверь.
Еще несколько мгновений стояла я в том же оцепенении. Няня зашаркала туфлями к залу. И вдруг, словно очнувшись, рванулась я из своей засады:
— Няня, что ты наделала! Что ты наделала!
Няня перепугалась, схватила меня за плечи.
— Что с тобой, дитятко?! Ой, Иринушка! Что случилось с дитей? Прости, господи!
— Няня, няня, что ты наделала!
Через зал стремительно бежала к нам Даша.
— Няня, няня! Идите скорей! Генеральша проснулась, что-то стонут!
— Ох, прости, господи! — няня бросилась было из прихожей, но сразу спохватилась и снова обернулась ко мне: — Иринушка, да что с тобой?..
Но я уж поняла, что мне нужно делать. Огромным усилием воли заставила я себя улыбнуться и сказала:
— Нет, ничего, няня… Это я так! Иди к бабушке.
— Скорей, няня! — торопила Даша.
Она бережно подхватила няню за плечи, уронив с них платок, и обе почти бегом побежали через зал.
Я смотрела им вслед. Нянин большой платок лежал на полу.
Догнать его! Он же убьет Володю, этот страшный человек со шрамом! Ах, няня, что ты наделала! Что ты наделала! Догнать, вернуть, объяснить, что это ошибка… Не предатель Володя, нет! Да, догнать, догнать!
Я сорвала с вешалки пальто, сунула в рукава руки, открыла шляпную картонку. Там лежал новый голубой капор. Я швырнула его обратно, схватила с полу нянин платок и, на ходу набросив его на голову, кинулась к выходной двери.
Я выскочила на лестницу и осторожно захлопнула за собой дверь. Снизу топали тяжелые шаги — кто-то поднимался по лестнице. Я неслышно бросилась наверх, за поворот, прижалась к стене, прислушалась. Человек остановился у нашей двери и позвонил.
Я подкралась к перилам, заглянула вниз. Это был доктор.
Щелкнул замок. Я отскочила от перил и замерла.
— Ну как? — услышала я голос доктора. И дверь захлопнулась.
Я опрометью бросилась вниз. Швейцара — нашего толстого Степана — у двери не было. Слава богу!
Я рванула дверь. Тяжелая дверь не поддавалась. Ведь мне никогда не приходилось самой ее открывать, — всегда открывал швейцар.
Я вся похолодела. А что, если я не смогу открыть?! Я сжала зубы, вцепилась в массивную ручку обеими руками, потянула изо всех сил. Дверь медленно отошла. Я выскочила на улицу.
Резкий, сырой ветер чуть не сбил меня с ног, сорвал с головы нянин платок. Кутая голову, сбежала я со ступенек подъезда, огляделась. Улица была пуста, только издали доносился глухой городской шум.
Куда же, в какую сторону они ушли? Куда бежать мне за ними?
Где-то далеко, один за другим, раздались выстрелы. Я вскрикнула и чуть не упала. Сердце застучало так, что потемнело в глазах… В подворотне около подъезда затопали бегущие ребячьи шаги, раздались голоса. Я взбежала на ступеньки подъезда и прижалась в нише.
Несколько мальчуганов выскочили из подворотни и остановились.
— Все стреляют да стреляют! — заговорил один. — Побежать бы туда, посмотреть! Только стра-ашно!
— Ой, ребята, до чего же весело! — радостно говорил другой. — Мой братишка Ленька — матрос он — говорит, — обязательно нынче наша возьмет!
— А то как же! — степенно заговорил третий голос постарше. — Мой папка нынче с утра ушел. «До свиданья, — говорит. — Ухожу, — говорит, — при Временном правительстве, а вернусь, — говорит, — либо при Советской власти, либо вовсе не вернусь».
— Да ну-у? Убьют, думает?
— А то что же? Нынче все одно что война. Мамка с сестренкой весь день белугой ревут, боятся. И я-то насилу из дому удрал.
— А мой папка Ленина видал! — звонко закричал совсем ребячий голосок.
— Врешь! Нынче?!
— Ну, нынче! Тогда, как он с балкона говорил.
— Эко вспомнил! — захохотал брат Леньки-матроса. — Тогда я и сам его видал.
— Да ну-у?! Не врешь?
— Чего мне врать-то? Меня тогда тятька только из деревни привез. Наро-оду — страсть! Все слушают, молчат..
— Что ж он говорил?
— А я ничего не понял.
Ребята захохотали.
— Ну, чего гогочете, дураки? Знамое дело, я тогда только из деревни был, глупый еще. Теперь бы понял.
— Так поумнел? — спросил кто-то насмешливо.
— Знамое дело, поумнел. На то у меня брат Ленька — матрос, большевик.
— A у меня папка большевик. И я вырасту — большевиком буду, — сказал степенный голос.
— Айда, братцы, к Зимнему! Там весело! — закричал матросов брат.
— Не пропустят. Я туда уже бегал, там кругом все пикеты, не пускают. Да мне и уйти нельзя: папка с утра, как ушел, меня за дворника оставил, — грустно сказал степенный голос.
— А твой папка разве дворник?
— А как же… В этом самом доме…
Так вот это кто! Тот самый Аким, о котором мне Володя говорил. Сама не знаю почему, я вдруг страшно обрадовалась и сбежала со ступенек.
Ребята удивленно оглянулись.
— Ты откуда взялась? — спросил кто-то.
— Мальчики… — начала я, и голос мой осекся.
— Проходи-ко! — сурово сказал Аким. — Девчонкам нынче на улицах делать нечего. Пошла домой! — и он толкнул меня в спину.
Я растерялась было, но потом сразу взяла себя в руки.
— Не гоните меня! — сказала я твердо. — Мне нужно найти брата.
— Какого еще брата? — захохотал кто-то из мальчиков.
— Слушайте, мальчики! Вы не видели, как из подъезда вышли два человека?
— Видели, — сказал Аким. — Постояли, чего-то поругались и ушли.
— В какую сторону? — замирая, спросила я.
— Один туда, другой сюда…
— А который куда?
Мальчишки захохотали.
— Который твой брат, у него на лбу написано не было, — сказал кто-то.
Куда же? Куда же мне бежать? А время идет… Володя!.. И вдруг дома хватятся, погонятся!..
Я оглянулась на подъезд. Никого. Я схватила Акима за руки и оттащила в сторону.
— Ты чего? — удивился он. Все ребята с любопытством обступили нас.
— Мне нужно… с вами одним поговорить, — задыхаясь, сказала я, — очень важно…
— Чего-о?
— Нужно!.. Нужно!.. И скорей!.. — Я топнула ногой.
— Чудно! — засмеялся он. — Ну, идем в подъезд, коли так.
— Нет! Только не в подъезд! — закричала я. — Пусть они отойдут!
— А ну-ка в сторонку, ребята! — прикрикнул Аким.
Ребята не двигались с места.
— Ну! — крикнул он так грозно, что мальчишки, кто ругаясь, а кто смеясь, отскочили.
Мы стояли под фонарем. Ветер рвал с моей головы нянин платок, мешал говорить, сбивал с ног. Аким с любопытством разглядывал меня. Я схватила его за рукав.
— Тарабанова… студента… знаете? — спросила я.
Лицо Акима просветлело.
— Из второй квартиры? Знаю.
— Он и есть мой брат…
— Чего вре-ешь!.. Стой-ко!.. — он вгляделся в меня пристально и разинул рот. — Да никак и вправду… генеральская барышня…
— Да, да, я! — шептала я. — Вы говорили, — ваш отец — большевик… так вот Володя тоже большевик…
— Знаю! — лицо Акима просияло. — А вам он, барышня, на что? Генеральша, что ли, помирает?.. Так из-за этого…
— Нет, нет! А эти двое приходили… Один из них — Шаров фамилия — говорил, что Володя предатель… «Убью», — говорил… А другой говорил, — нет!.. А тут еще няня…
— Стойте, стойте! — схватил меня Аким за руку. — Слышал я, спорили они тут, кричали… Один — этакий мордастый, лоб разрубленный… «Убью, — говорит, — как собаку!» А другой ему: «Ты хочешь, — говорит, — действовать, как анархист». Это, стало быть, про него?
Я кивнула головой.
— Надо спасти Володю! — сорвалось у меня отчаянным криком.
Аким нахмурился и посмотрел вдаль, словно обдумывая что-то.
— Скорей! Бежим искать Володю! — схватила я его за руку. — Этот Шаров говорил, — Володина часть на углу Конюшенной и Машкова переулка…
— Да! Бежим! — быстро заговорил Аким. — Вы, барышня, — на тот угол и попробуйте пробраться, предупредите Владимира, а я побегу к Зимнему! Этот мордастый говорил: «Разыщу его у Зимнего». И батя мой там; может, его увижу, расскажу…
— Хорошо, только скорей, скорей!..
— Дорогу найдете, барышня?
Я не успела ответить. Чья-то тяжелая рука вдруг схватила меня за плечо. Я громко вскрикнула и вся сжалась… Погоня?!
— По домам, ребятки, по домам! — спокойно, но строго произнес надо мной незнакомый голос.
Я подняла голову. Около нас стояли три человека с винтовками, с виду рабочие.