Я сразу представила себе огромного толстого доктора в костюме балерины и расхохоталась. Даша сдержанно улыбнулась. Володя вскочил и с шумом отодвинул стул:
— Ну, я пошел.
— Позвольте, молодой человек, куда же вы? — остановил его доктор. — Мне еще о бабушке надо поговорить с вами.
— А что? — спросил Володя. — Положение бабушки очень серьезно, да?
— Угрожающего пока нет, но состояние сердца таково, что, конечно, ручаться я не могу. Да и возраст ее… Я бы вам, во всяком случае, советовал подождать уходить, пока я ее посмотрю.
— К сожалению, не могу, доктор, — сказал Володя.
Доктор удивленно посмотрел на него.
— Постойте. Вы меня не поняли! Ваша бабушка очень плоха. Я сию минуту иду к ней. А вы уходите?
Володя опустил глаза.
— Я ухожу, доктор.
Доктор пожал плечами.
— Странно. Очень странно, молодой человек. Но одно я вам должен сказать: на улицах то и дело слышны выстрелы. Вашу бабушку, когда она приходит в себя, это волнует. Вы подойдите сейчас к ней и скажите что-нибудь успокоительное… Ну, скажите хоть, что это празднуется окончательная победа над большевиками… Ей можно даже сказать, что восстанавливается монархия. Солгать для ее утешения не грех.
— Я пойду проститься с бабушкой, — сказал Володя сухо, — но говорить ей ничего не буду, — и он быстрыми шагами вышел из комнаты.
Доктор обратился ко мне.
— Что это с вашим братом, барышня? — спросил он недовольным тоном.
Я вспыхнула. У меня зазвенело в ушах.
— Не знаю, — сказала я хриплым голосом.
— А куда это ему так спешить надо?
— Не знаю, — повторила я.
— Странно! — промямлил доктор. — Все это весьма и весьма странно…
— Кофе прикажете налить, доктор? — спросила Даша. Мне показалось, что она сдерживает улыбку.
— Наливайте… премьер-министр!
Через столовую в прихожую быстро прошел Володя.
— Бабушка спит, — сказал он на ходу. — Ирина, поди сюда!
Я выбежала за ним в прихожую. Володя накидывал шинель. Он взял меня за голову и, глядя мне прямо в глаза, сказал шепотом:
— Скоро заживем по-новому, сестра. Помни, что ты мне сказала ночью. Я верю в тебя. До свидания!
Он взял мешок с хлебом, и дверь за ним захлопнулась. Я долго-долго стояла на том же месте в прихожей.
Когда я вошла обратно в столовую, Даши там уже не было.
Перед доктором, закурившим сигару, стояла няня.
— Так-то, нянюшка, — говорил доктор. — Нашей больной первым делом нужен покой. Никаких волнений. Никаких огорчений. На улицах сегодня часто выстрелы. Так вот, если она придет в сознание и спросит, что за выстрелы, вы ей скажите, что это празднуют победу над большевиками.
Лицо няни вдруг просияло.
— Да неужто ж? Утихомирили их, окаянных? Слава тебе, господи, — и няня с чувством перекрестилась.
Доктор поднял брови, взглянул на няню и поспешно сказал:
— Ну конечно, утихомирили. Всех их по тюрьмам посадят. Теперь порядок у нас будет, нянюшка.
— Может, и царя вернут?.. — с несмелой надеждой спросила няня.
— Конечно, нянюшка, вернут. Все по-старому пойдет, все хорошо будет… Так вот и больной скажите. А если придет в себя и про внука спросит, — где он, мол? Может быть, поговорить с ним захочет. Скажите, — пошел в Зимний дворец. Там — скажите — нынче праздник, — победу над большевиками справляют.
— Слава тебе, господи! Слава тебе, господи! — крестилась няня. — Ну, так я пойду к генеральше, вы сейчас придете, господин доктор?
— Сейчас. Докурю и приду.
Няня вышла, что-то радостно бормоча про себя.
Доктор с усмешкой поглядел на меня. Я сидела в уголке дивана. В усмешке доктора было что-то недоброе.
— Ну, а вы, молодая барышня, какой партии?
Я молчала, смущенная.
— Большевичка? Или кадетка, а?
Мне мучительно хотелось задать доктору вопрос. Но с детства мне было строго внушено, что дети не смеют сами заговаривать с мало знакомыми взрослыми, — и мне Трудно было преодолеть в себе привычку молчать, пока со мной не заговорят. К тому же я была застенчива.
— Я никакой партии, — смущенно сказала я. И вдруг, собравшись с духом, спросила: — Доктор, зачем вы няне… неправду сказали?.. Ведь никакого праздника в Зимнем дворце нет… И большевиков вовсе не утихомирили…
Доктор пожал плечами.
— Мне важно, чтобы она обманула больную. Та — в полусознании — всему поверит. А няня — простая душа — сама поверила тому, что я сказал. Да еще от себя про царя выдумала. И тем лучше. Тем убедительней она успокоит вашу бабушку. Пусть себе старушки утешаются. Поняли, барышня?
Я молчала. Путаница в моей голове все усиливалась.
Доктор встал и пошел к бабушке.
Доктор нашел у бабушки улучшение. Предупредил, чтобы ее ничем не тревожили, и обещал прийти еще раз.
Няня не выходила от бабушки. Я бродила по огромным тихим комнатам и не находила места от тоски и тревоги.
Рассказ Володи о родителях — и рассказ няни. Два рассказа об одном и том же — и как будто совсем о разном. И ведь оба говорили правду, — все, как было. Те же события — и ничего общего. Как же так? Папа… Кто же он? Герой, достойный преклонения? Или «окаянный злодей», погубивший мою маму? А мама? Веселая птичка, ставшая жертвой злодея? Или сильная, смелая женщина, с радостью пошедшая на непосильную борьбу? И кто такие большевики, если Володя — большевик?
И как же не воевать до победного конца?! Это же позор для России.
И почему из-за меня какие-то дети где-то голодают? Я вовсе не хочу, чтобы они голодали.
И чем больше я старалась разобраться в путанице, тем невозможнее становилось выбраться из всех этих противоречий… Я просто переставала понимать что-либо.
Спустились ранние осенние сумерки. Мне стало жутко… Я прошла по всем комнатам и везде зажгла электричество. Громко тикали часы в столовой. Я ни за что не могла приняться, металась по комнатам, а тоска и тревога все мучительнее захлестывали меня.
Потом я задремала в кресле в гостиной. Когда я очнулась, был уже вечер. Даша напоила меня чаем и ушла.
Снова я осталась одна. Я пошла в кабинет, села в свое любимое кресло и заплакала.
Вдали раздались быстрые шаги — очевидно, кто-то звонил, — и Даша бежала открывать. Я вскочила с кресла — вдруг увидят, что я плакала! — подбежала к двери в прихожую и повернула выключатель. В кабинете стало темно. Даша вбежала в прихожую. Я притаилась за портьерой.
Даша зажгла в прихожей электричество и открыла дверь. Спрятавшись в темноте за портьерой, я выглядывала в прихожую. Это, наверное, доктор. Мне не хочется встречаться с ним.
— Владимир дома? — спросил незнакомый голос, и в прихожую вошли два человека, с виду рабочие.
— Нету, — сказала Даша. — А вам что угодно?
— Владимира и угодно, — сказал один из пришедших, коренастый человек с густыми черными бровями и глубоким шрамом поперек лба.
— А нельзя ли узнать, куда он ушел?
— Я не знаю, — сказала Даша.
— Так, — протянул человек со шрамом. — А нельзя ли узнать? Нам он очень нужен.
— Н-не знаю, — сказала Даша нерешительно. Она, видимо, боялась оставить пришедших одних в прихожей. — Может, они няне говорили…
— А нельзя ли попросить сюда няню? Скажите, — по очень важному делу.
Даша растерянно смотрела на него.
— Барышня, — сказал другой человек, — вы не бойтесь, мы тут ничего не тронем. Попросите, пожалуйста, няню. Мы — товарищи Владимира. Будьте добры!
Он, очевидно, внушил Даше доверие.
— Ну, хорошо, — сказала она и ушла.
— Нда-а! — неопределенно протянул второй, стоявший ко мне спиной, внимательно оглядывая прихожую.
Человек со шрамом толкнул его локтем.
— Видал? Что я говорил?
— Слушай, Шаров, — отвечал тот, — это же решительно ничего не доказывает, что его дома нет. Чудак ты, право!
— А вот посмотрим, кто чудак-то! — Он внимательно оглядел прихожую, заглянул в ярко освещенную залу. — Не-ет, брат… В таких хоромах революционеры не живут…
— Дурачина ты, Шаров! — сказал его товарищ и пожал плечами. — Да ведь эти-то хоромы какую службу сослужили! Говорят и литература и оружие у него хранились. Ведь полиции-то было невдомек — в генеральский дом идти искать!
— Ладно, рассказывай, — перебил его Шаров. — Это он вам всем очки втирал, а меня, брат, не проведешь. У меня нюх такой. Я буржуя за сто верст нюхом чую.
— Говорю тебе…
— А я тебе говорю, — гневно зашептал Шаров, — он предатель. (У меня так и ухнуло куда-то сердце, на мгновение потемнело в глазах. Я крепче вцепилась руками в портьеру, чтобы не упасть).
— Не верю я ему ни на грош, — шептал Шаров. — Подумаешь, — большевик!
— Ну, вот увидишь?
— И увижу. Его взвод на углу Машкова переулка и Конюшенной стоит. Почему его там нет? Словом, сейчас узнаем. Ты мне только не мешай! Я мигом все выведаю. Я, брат, хитрый! Меня никто не перехитрит.
— Ну-ну, — поощрил его товарищ немного насмешливо.
— И так и знай, — быстро заговорил Шаров, еще понизив голос, — если моя правда, — отыщу и убью его сегодня же, как собаку!
— Обалдел! Не разобравши, в чем дело!
— Разберем! Да никак нянька идет! Ишь ты, квартира на цельную версту…
Они замолчали. Я стояла, крепко вцепившись руками в портьеру, и едва дышала.
Няня вошла и подозрительным взглядом окинула пришедших.
— Ну, чего там? — спросила она недружелюбно.
— Здравствуйте, нянюшка, — очень вежливо сказал Шаров.
— Здравствуйте. Чего надо-то? На что вам Владимир Дмитриевич понадобился?
— Видите ли, нянюшка, мы предупредить его пришли. Очень он хороший барин…
— Ну, так что же? Говори толком, — сказала няня сурово.
— Мы знаем, — Владимир Дмитриевич всегда за порядок. А нынче большевики такого непорядку на улицах наделали, разбойники!
— Ох, уж и не говорите, — голос няни сразу смягчился. — А вы… из каких же будете?
— А мы, нянюшка, с Владимиром Дмитриевичем заодно. Мы этих самых большевиков живо… извините, нянюшка, за это выражение, — под зад коленкой! Будут знать!