СТАНОВЛЕНИЕ
1
Не по-весеннему жарким майским днем 1902 года на завалинке, у проселочной дороги, над которой вилась странная дли непривычного глаза серовато-металлическая пыль, сидел, облокотившись на палку, старик. Солнце припекало, но старик, полуприкрыв глаза, казалось, не замечал зноя, отрешенно думая о чем-то своем.
Вдруг, словно пробудившись, старик поднял голову.
Рассеянную полудрему его разорвал дробный перестук копыт, перемежаемый поскрипыванием рессор.
Через минуту повозка, в которой, кроме кучера, сидели молодая русоволосая женщина и мужчина с аккуратной бородкой, остановилась перед стариком.
— Здорово, дед! — окликнул его возница.— Это Березовский рудник аль нет?
— Березовский там,— старик указал палкой за угольные насыпи, холмившиеся неподалеку.— А тут — Нелеповский.
- Ну-те, приехали! — обрадованно воскликнул возница, видимо, порядком утомленный дорогой и зноем.— Милости прошу, Григорий Иванович, Домна Федотовна!
— Петя, проснись, приехали,— наклонившись, сказала женщина, и заспанное лицо мальчика лет трех, которого старик сразу и не приметил, возникло у ее колен.
— Приехали, сынок.
Мужчина с бородкой, осторожно поддерживая жену, помог ей сойти на землю.
— Где бы напиться, отец? — спросил он, вместе с возницей сгружая у дороги баулы.
— Колодцы вторую неделю как иссохли…
Мужчина достал из кармана чесучового пиджака бумажник, протянул кучеру ассигнацию.
— Спасибо тебе, Тимофеич.
Возница замахал руками:
— Спрячь, Григорий Иванович! Ай не стыдно тебе? У тебя, что ль, деньги брать?
— Спасибо, Тимофеич. Товарищам привет передавай.
Тимофеич взял вожжи.
— Ну, счастливо вам, Петровские-товарищи! Домна Федотовна, не подкачайте. Чтоб мальчик был! Социал-демократ!
И взмахнул кнутом.
— И-эх, хорошие! — оглянулся через плечо.— Счастливо!
Григорий Иванович положил ассигнацию в бумажник.
«А руки-то у него не барские, металл въелся, не иначе»,— подумал старик и, крякнув, привстал с завалинки:
— Пойдем, что ли… Моя старуха, глядишь, воды припрятала.
— А комнаты у вас сдают, дедушка? — спросил Григорий Иванович.
— Чего ж не сдать, ежели за деньги. Перегородку поставим, вот вам и комната. Только баулы в сарай снести придется, а то не поместитесь!
И старик поднял выцветшие глаза на Григория Ивановича. Удовлетворенно встретил ответный взгляд, понимающий и спокойный.
— Мы привычные.
Через две недели в семье состоявшего под надзором полиции слесаря Нелеповского рудника в Щербиновке (ныне Донецкая область) Григория Ивановича Петровского случилась ожидаемая радость — родился сын, которого назвали Леонидом.
Известие о рождении второго сына застало Григория Ивановича у высланного в Щербиновку Петра Анисимовича Моисеенко — того самого, который в январе 1885 года руководил стачкой рабочих в Орехово-Зуеве на фабрике Морозова.
Григорий Петровский, несмотря на молодость — ему было в ту пору немногим более 20 лет,— имел тоже основательный опыт партийной работы. Сын рабочего и бывшей крепостной крестьянки, он с ранней юности стал активным участником борьбы против самодержавия. Под влиянием известного революционера И. В. Бабушкина вступил он в марксистский кружок, способствовал объединению екатеринославских рабочих, много сил отдал печатанию и распространению нелегальных прокламаций и брошюр, был активным агентом «Искры».
Моисеенко с Петровским сидели уже давно, обсуждая, как наладить на шахтах марксистскую пропаганду. Сделать это было труднее, чем в Екатеринославе, откуда полиция вынудила уехать Петровского: основную массу горняков составляли бывшие крестьяне, в подавляющем большинстве неграмотные. Пришли, однако, к выводу, что и здесь есть с кем работать.
— С добрым известием, Григорий Иванович!
Счастливую весть принес первый нелеповский знакомый Петровских, у которого они поселились. В жизнь списанного с рудника больного туберкулезом шахтера словно влилась свежая струя: горняки, гости Петровских, многих из которых старик знал раньше, сходились теперь в его затхлом домишке какие-то очень серьезные и деловитые.
Говорили о своей жизни, но не просто, как бывало, хаяли начальство, жалкие заработки, штрафы — нет. «Мы хотим социального равенства, и мы его добьемся»,— слышал он голос постояльца. Старый шахтер, внимательно вслушиваясь в беседы горняков, не слишком хорошо понимал смысл того, что говорилось, но чувствовал, будто появлялись силы в его иссохшем, измученном работой и болезнью теле.
— Григорий Иванович, с прибавлением семейства!
Петровский, поглощенный разговором, поднял глаза на старика, недоумевая. И вдруг широко, счастливо улыбнулся.
— Сын!..
Тяга горняков к марксистской литературе была велика. Григорий Петровский обратился за помощью к екатеринославским рабочим. И Домна Федотовна с трехмесячным Леней отправилась в неближний путь — якобы проведать в Екатеринославе свою мать. Возвратилась она вскоре, благополучно привезя в пеленках, которыми был укутан маленький, газеты «Искру», «Южный рабочий», другую нелегальную литературу. Члены подпольных социал-демократических кружков, созданных Г. И. Петровским, получали возможность постигать азбуку марксизма.
А в 1905 году, после новых нелегких испытаний, семья Петровских вернулась в Екатеринослав. Здесь трехлетний Леня уже более активно помогал отцу: с раннего утра братья Петя и Леня, а также их маленькая сестра Тоня выбегали во двор и принимались неистово кричать, шуметь, извлекая по возможности наиболее громкие звуки из всего, что только попадалось,— из заржавевшей водосточной трубы, из выброшенного за ненадобностью музкомандой кирасирского полка барабана времен Крымской кампании, из обитой жестью двери, за которой… работал печатный станок.
В доме Ивана Калиновича Шевченко, на Шляховке, находилась тайная типография, печатавшая листовки Екатеринославского комитета РСДРП (б). Сюда-то, в веселый дом дяди Вани, и отправлялись поутру маленькие Петровские. «Играли» до заката, пока не была готова очередная партия листовок. Жена Шевченко, Феодосия Вакуловна, укутывала Тоню теплой шалью, из-под которой доносился легкий запах типографской краски, и в сопровождении Лени и Пети шла гулять в поле. Там она прятала листовки в стог сена, и вся компания возвращалась домой. Григорий Иванович строго настаивал на продуманной конспирации, но от помощи самых близких людей не отказывался. По 300 первомайских прокламаций в час печатала Домна Федотовна в те дни на Шляховке вместе с тремя товарищами — хозяевами дома.
Когда в 1906 году Петровские переехали в Мариуполь, Леня, уже первоклассник заводской школы, выполнял небольшие поручения отца вполне осознанно. Он был и почтальоном, и разведчиком, и охранником тайных собраний.
Григорий Иванович, работавший на крупнейшем в Мариуполе заводе «Провиданс», стал к тому времени общепризнанным вожаком рабочих. Право на это ему дали богатый опыт подпольной работы, марксистское образование и активная роль в революционных боях 1905 года.
Свободные вечера Петровский посвящал детям. Особенно любили Леня и Петя слушать отцовское чтение вслух, хотя к этому времени оба прекрасно умели читать. Деньги на книги из своего скромного бюджета Петровские всегда находили возможность выкраивать. Домашняя библиотека семьи включала немало книг: на отдельных полках — работы Маркса, Энгельса, современных лидеров социал-демократии, первые издания работ В. И. Ленина. Много книг о Великой французской революции и Парижской коммуне. Григорий Иванович знал и любил историю. Отдельно — книги, прочитанные по совету Ивана Васильевича Бабушкина, который сыграл особую роль в становлении молодого революционера,— «Овод» Э. Войнич, «Спартак» Р. Джованьоли…
Человек незаурядных знаний и интересов, он сумел привить детям свою любовь к знаниям, проявляя при этом немалый педагогический талант, выдержку и труд.
«Ты и мама учитесь,— писал он старшему сыну Петру через несколько лет из тюрьмы, когда и Домна Федотовна поступила на фельдшерские курсы,— и надеяться можно, что все это послужит для лучшей вашей жизни. Работай, дорогой, над алгеброй, над математикой, работай над всем, вооружайся, чтобы никакие условия суровыми для тебя не стали…»
Абстрактные, казалось бы, знания Григорий Петровский считал оружием против «суровых условий». И убежденность эту сумел передать детям.
2
Осенью 1912 года в жизни семьи Петровских произошли большие перемены: широко известный на заводах губернии и на шахтах Донбасса большевик Г. И. Петровский был избран депутатом IV Государственной думы от рабочих Екатеринославской губернии. Проводить своего депутата, уезжавшего в Петербург, на площади екатеринославского вокзала собралось множество людей. Петровский, взобравшись на крестьянскую телегу, рассказал друзьям, единомышленникам о том, как он намерен работать в Думе. Закончил он свое выступление так:
— Наша партия идет в Думу не для того, чтобы играть там «в реформы»… а для того, чтобы с думской трибуны звать массы к борьбе, разъяснять учение социализма, вскрывать всякий правительственный и либеральный обман… для того, чтобы готовить армию сознательных борцов новой русской революции. Долой самодержавие!
Городовые, которые до этой поры только настороженно прислушивались, ринулись сквозь толпу, прокладывая себе дорогу ножнами шашек. Один из них пытался сбросить Петровского с телеги. Григорий Иванович вырвался, бросил резко:
— Прочь руки! Я депутат Государственной думы, для вас лицо неприкосновенное!
И городовые растерянно отступили.
На этот раз депутатская неприкосновенность «сработала». До следующих, более серьезных испытаний. Наступили они в ноябре 1914-го года: «неприкосновенный» депутат Петровский был арестован, судим и приговорен к ссылке на вечное поселение в Туруханский край.
Царское правительство не простило рабочим депутатам «антигосударственных» выступлений с трибуны Думы, а тем более голосования против военного бюджета. Большевистская фракция в Думе прекратила свое существование.