Еле-еле тащут ноги
Тридцать слишком человек.
Почему и что за люди
Спор ведут в рассветной мгле
Об обеденном премблюде
И вечернем горбыле?
Может быть они по тропам
И лесным трущобам на
Удивление Европам —
Вот, мол, дикая страна! —
В час погони за грошами,
Встречных в несколько минут
Оставляли голышами,
Тут же сделав им капут?
Иль шакалами пролаяв,
В океане, в день труда,
Разгружали без хозяев
Многотонные суда?
Куклы жизни на задворках,
В куртках, в ватниках, в пальто,
В сапогах, в лаптях, в опорках,
Босиком и в буцах, то
Не разбойники-бродяги,
Не грабители морей,
А всех видов доходяги
Из тюремных лагерей.
«Он похож на драного кота…»
Он похож на драного кота,
Что в отбросах по помойкам роется;
Разница меж ними только та:
Сей прохвост, во-первых, без хвоста,
Во-вторых, хоть изредка умоется.
«От него всегда разит…»
От него всегда разит,
Он воняет словно кал,
Скот и гнусный паразит,
Гад и лагерный шакал.
М. М. Кукуеву («Где питанья каждый день…»)
Где питанья каждый день
Разрешаются вопросы,
Ты скитаешься как тень,
Подбирая все отбросы.
Безалаберный Кукуй,
Мы с тобой не малолетки,
Для чего ж ты, растолкуй,
Ешь обглодки и объедки?
От картошки кожура,
Рыбий хвост и хлеба крошка, —
Разве эта вся мура
Ощутится хоть немножко
Отощавшим животом,
Если даже три арбуза,
Вместе с корками притом,
Не наполнят наши пуза?
Ф. Ф. Кукушкину («Ты, Кукушкин, в жизни новой…»)
Ты, Кукушкин, в жизни новой
Ешь и пей, жни и куй,
Только в рощице сосновой
По ночам не кукуй.
Вместо пения по нотам
Расскажи анекдот;
Пусть зовешься ты Федотом,
Ты Федот, да не тот!
«Потирает руки он…»
Потирает руки он
В результате дел удачных,
Местечковый Соломон
Из породы лапсердачных.
Увидав как он дрожит
Малохольный, конопатый,
Каждый скажет: «Это – жид!»
И прибавит: «Жид пархатый!..»
B. М. Ципер («Вера Моисевна…»)
Вера Моисевна,
Не таращьте гневно
Ваших глаз:
Ибо без куренья
Демон одуренья
Мучит нас.
К нам войдя с подносом,
Чуете Вы носом
Дым и вонь,
(Так всегда бывает,)
Кто же добывает
Нам огонь?
Так как Вы сестрою
Всем нам, то открою
Вам спроста,
Что на всю палату
Нам катает вату
Староста.
«Балбес воспитанный тюрьмой…»
Балбес воспитанный тюрьмой,
Ночлежками и бардаками,
К тому ж еще глухонемой,
Грозить мне вздумал кулаками.
Хоть драки я не признаю,
Но защищаясь я ударю,
И опоганю длань свою
Об отвратительную харю.
«Бывало в дни борьбы…»
Бывало в дни борьбы
Во тьме по вечерам,
Я многим метил лбы
Печатью эпиграмм.
А ныне днем с огнем
Я дам ему щелчок;
Но что сказать о нем?
Он только – дурачок!
«Как рассуждает он судить я не берусь…»
Как рассуждает он судить я не берусь,
По-белорусски иль хохлацки,
Но кто бы ни был он, хохол иль белорус —
Он рассуждает по-дурацки.
«Юноши и малолетки…»
Юноши и малолетки,
Взрослые и старики,
Словно сельди в бочке, в клетке
Около Москвы-реки.
Ежедневно две оправки,
Смысл которых не высок,
И прогулка, где ни травки,
Только небо да песок.
От горбушки до баланды
День плетется не спеша,
И лишь окрикам команды
Внемлет сонная душа.
И родя глухие вести
Средь невежества и тьмы,
Время топчется на месте
В четырех стенах тюрьмы.
«Красна-девица с лица…»
Красна-девица с лица,
С тонким детским голоском
И с душою подлеца,
Был он круглым дураком.
Что ему ты не толкуй,
От такого холуя
Лишь услышишь: – «На……,
Ни… и до…!»
«Ни дипломат, ни кормчий, ни герой…»
Ни дипломат, ни кормчий, ни герой
В тебе себя ничем не проявили,
Ведь гений даже Николай Второй
В сравнении с тобою, Джугашвили!
Но как тиран, тюремщик и палач,
Но как творец холопства, лжи и скуки,
Ты съел собаку, тертый ты калач,
Тут, так сказать, тебе и карты в руки.
«Он по профессии – больной…»
Он по профессии – больной…
Страдает горлом он и носом,
Боками, грудью и спиной
И то запором, то поносом.
Однако этот маниак
С душонкой подлой человечка
Приносит пользу миру, как
При геморрое…. свечка.
«Три раза солнце пламенем июльским…»
Три раза солнце пламенем июльским
С полудня опаляло тополя,
И по просторам пензенским и тульским
Три раза колосилися поля
С тех пор как ты, расставшись с этим миром,
Погасла как в предутрии звезда,
Меня оставив немощным и сирым
И потерявшим радость навсегда.
И пусть текут дни, месяцы и годы,
Разматывая время словно нить,
Не исчерпать им щедрости природы
И сердца моего не изменить.
Хотя оно измучено борьбою,
Но повинуясь чувству и судьбе,
Оно и ныне бьется лишь тобою
И как и прежде предано тебе.
Баллада о двух врачах («Всем друзьям своим в усладу..»)
Всем друзьям своим в усладу
Так сказать, с огнем в очах,
Напишу-ка я балладу
О тюремных двух врачах,
Что палатой той владели, —
Это справка подтвердит, —
Где в моем голодном теле
Пребывал миокардит.
Восемь строк отдав вступленью,
Как по щучьему веленью,
Забывая про войну,
Я решительно начну.
Доктор Анна Федоровна —
Враг всех истин прописных,
Ибо слишком хладнокровно
Морит голодом больных.
Хватит, мол, иметь в желудке
Ложку сахару песку,
Хлеба триста граммов в сутки
И поллитра кипятку.
Как-никак, а эта мера
Не годится для примера,
И больной имеет рот!
Но зато, наоборот,
Доктор Лидия Павловна
Хочет, чтоб и в эти дни
Все больные поголовно
Поправлялись, чтоб они
Получали с маслом кашку,
Укрепляя тем тела,
И легко дает «букашку»
Вместо общего стола.
При такой простой зарядке
У больного все в порядке:
Стул, мокрота и моча,
Тут уж я рубну сплеча!
Первый врач больных калечит,
Их вгоняя в гроб порой,
И, напротив, врач второй
По возможности их лечит,
Очевидно неспроста
Начиная с живота.
Если б… Но на этом месте,
Под вуалью полутьмы,
С шаловливой Музой вместе