«Нынче долго снилась мне Формоза…»
Нынче долго снилась мне Формоза,
Или просто-напросто Тайвань,
Остров, где китайская мимоза
Заменяет русскую герань.
Остров, где, куда не погляди ты,
Воровство, мошенничество, ложь,
Где все обыватели – бандиты,
То есть гоминдановцы все сплошь.
Остров, что расцвел бы при поэте,
Мог бы стать убежищем всех муз,
Где живет единственный на свете
В наши дни генералиссимус.
Остров, где потерянный был, видно,
Но еще не возвращенный рай…
Вот поэтому мне и обидно,
Что я – я, а не Пынь Дэ-Хуай!..
«Даже и во сне мне не узреть его…»
Даже и во сне мне не узреть его,
Долго как и сладко как ни спи я,
Папу Иоанна Двадцать Третьего,
Что сменил Двенадцатого Пия.
Много было Сикстов, Львов, Евгениев,
Климентов, Урбанов, Бенедиктов,
Меценатов, по распутству гениев,
Авторов зловещих интердиктов.
Он же не историями длинными
Донжуанства или донкихотства
Окончательно над гибеллинами
Обеспечил гвельфов превосходство.
Нет, во имя славы католичества
И своей – наместника Христова,
Он побил рекорд Его Величества
Людовика Восемнадцатого.
«Наяву ли это было…»
Наяву ли это было
Или только мне приснилось,
Что каурая кобыла
Нехотя жевала силос.
Что кудлатый пес хрипуче
Гавкал, словно был простужен,
А петух в навозной куче
Добывал свой скудный ужин.
Что я сам в каком-то раже
Вдруг запел из «Риголетто»;
Помню место я и даже
День, когда случилось это.
Это было после хмеля,
В шалаше у огорода,
Двадцать пятого апреля
Пятьдесят шестого года.
«Яне в духе нынче и тем более…»
Я не в духе нынче и тем более,
Что не свыкся с запахами псиными;
Небо в мутносерой меланхолии
Низко нависает над осинами.
Палисадник выглядит взъерошенным,
В нем калитка по ветру качается,
И с утра ненастьем огорошенным
Дачникам хорошего не чается.
Дождь заладил дробью барабанною
Нудно словно диктор семилеткою,
И терраса делается ванною,
А в три метра комнатушка – клеткою.
Потное окошко затуманено,
Лезет в щели непогодь холодная;
Рядом у товарища Куманина
Взвизгивает сука благородная.
Мозг тупеет, мысль в недоумении,
Сердце скукой и хандрою саднится,
И хоть киснешь в кресле, тем не менее
К вечеру почувствуется задница.
«Где-то что-то весьма подозрительно гукало…»
Где-то что-то весьма подозрительно гукало,
Но, состряпанное из тряпья и мочала,
Размалеванное огородное пугало
Вовсе этого, кажется, не замечало.
Не знакомо оно с философскими муками,
К объясненью явлений не ищет шпаргалок,
И, не интересуясь какими-то звуками,
От ворон огород охраняет и галок.
Это все на меня оказало влияние
И подумал я, легкою завистью мучась:
– «Быть на страже общественного достояния
В наше время – высокополезная участь!..»
Юноша – девушке («Я не хочу распространяться длинно…»)
Я не хочу распространяться длинно
И кратко заявляю потому,
Что ты, очаровательная Инна,
Весьма желанна сердцу моему.
Твое лицо, твой взор, твою улыбку
Я полюбил в тревоге школьных дней
Безумнее чем пойманную рыбку,
Сильнее сна и алгебры нежней.
Как своего вассала королева
Меня ты осчастливишь наяву,
Коль соизволишь, царственная дева,
Мне у метро назначить рандеву.
Школьник – школьнице («Брось мозги коверкать, Инка…»)
Брось мозги коверкать, Инка,
И айда из дому – ну!
Не робей: со мною финка,
Коль пристанет кто – пырну.
Двинем мы с тобой на скверик,
Где гулянка и галдеж,
Там поуже всех Америк
Носит брюки молодежь.
Не ситра и не кефиру,
У ближайшего ларька
Мы пропустим для блезиру
Я сто грамм, а ты пивка.
Вообще – скажу обратно —
Вместе с Филькою Левшой,
Проведем мы время знатно,
Как с присыпкой на большой!
Там ты первою стиляжкой
Из девчонок будешь, но
В двадцать два ноль-ноль всей бражкой
Мы затопаем в кино.
«Где-то в дебрях черной Африки…»
Где-то в дебрях черной Африки
И поныне, слава Богу,
Кафры, кафрихи и кафрики
Поживают понемногу.
Жизнь влача довольно хмурую,
Пропадая от трахомы,
Все они с литературою
Совершенно не знакомы.
Вместо Шелли и Новалиса
Льнут к бутылкам и кастрюлям,
Но и там обосновалися
Дядя Сэм со Джоном Булем.
Словом, сзади там и спереди
И куда не посмотрите —
Это самое просперити,
Просперити, просперити.
«Вечер был безветрен и туманно-матов…»
Вечер был безветрен и туманно-матов,
Небо загустело в мутно-сизой хмари;
По командировке ехал я в Саратов,
А все время думал о Мадагаскаре.
Может, потому что там совсем недавно
В дни цветенья кофе и гелиотропа,
Как мне объяснила Нора Николавна,
Было нечто вроде Ноева потопа?
Или, потому что там в любой деревне,
От хозяйки жирной до сухой свинарки,
Если только верить Клавдии Андревне,
Женщины всех классов сплошь мадагаскарки?
Лишь когда луч солнца из-за поднебесья
Выскользнув, расплылся в луже у колодца,
Осознал я: это, потому что здесь я
С колониализмом не могу бороться.
«Сделки заключаются и браки…»
Сделки заключаются и браки,
К океанам двигаются реки,
По закусочным зимуют раки,
И торгуют камешками греки.
Под базарно-рыночные крики
Льются поэтические строки,
И на побережье Коста-Рики
Расцветают пальмы и пороки.
Собираются в поход Мальбруки,
Раздаются рявканья и рыки,
Бизнесмены потирают руки
И журчат в оазисах арыки.
Там и тут выкидывают трюки
Политические раскоряки,
И надели узенькие брюки
Хорошо упитанные хряки.
«Мне сегодня как-то одиноко…»
Мне сегодня как-то одиноко,
Потому я в грезах наяву
По великолепной Ориноко
С Александром Гумбольдтом плыву.
Стаи экзотических двулапых
И поют, и стонут, и кричат,
От цветов и листьев пряный запах,
Духота и сырость словно чад.
Палачи-москиты рвут на части
Тело как клещами; кое-где
Крокодилы разевая пасти,
Хлопают хвостами по воде.
Небо как на выцветшей картине;
Издали похожий на комод,
У прибрежья в плесени и тине
Принимает ванну бегемот.
Озорством каким-то обуяны,
Так сказать валяя дурака,
Безобразничают обезьяны
И на нас взирают свысока.
Но все это лишь воображенье:
Гумбольдт умер ровно век назад,
Я же – извини за выраженье! —
Только отшлифовываю зад.
«Быль за сказку принимая…»
Быль за сказку принимая
Словно Дон-Кихот,
Шестьдесят шестого мая
Встретил я приход.
Полегоньку, втихомолку,
И всегда пешком,
Я шагаю по проселку,
А не большаком.
Но – ни дна ей, ни покрышки! —
Жизнь как шустрый бес
Не дает мне передышки
В области чудес.
На заводе, в поле, в шахте,
Чтобы пить и есть,
Каждый день стоят на вахте
В память или в честь.
И казенного восторга
В сердце не тая,
Видят в лозунгах парторга
Корень бытия.