Анна Федоровна ушла из жизни в октябре 1850 года. Батюшков пережил ее на пять лет, но его личная жизнь после разрыва с Анной Фурман так и не сложилась. Недуг медленно пожирал его рассудок. Развилась мания преследования, поэт даже сжег свою библиотеку, которую до того долгие годы собирал. Весной 1822 года он отправился на Кавказ, на воды, затем в Симферополь, но болезнь не отступала. В Крыму он совершил несколько попыток самоубийства: пытался то застрелиться, то бритвой перерезать себе горло.
Правда, случилась в ту пору, по некоторым сведениям, и романтическая история. 17 мая 1823 года Батюшков писал некоей Леоненковой: «Я был не всегда слеп и не всегда глух. По крайней мере, позволено мне угадывать то, что Вы для меня делали. Примите за то мою признательность. С того дня, когда я полумертвый пришел проститься с Вами на Кавказе, я остался Вам верен, верен посреди страданий. Меня уже нет на свете. Желаю, чтобы память моя была Вам не равнодушною. Я Вас любил. Будьте счастливы, но не забывайте никогда Константина Батюшкова».
Правда, как отмечают исследователи, литературовед Леонид Майков в примечаниях к своей книге, посвященной Батюшкову, указывал: «К.А. Леоненкова — лицо нам не известное…»
В 1824 году на деньги, пожалованные Александром! Батюшкова отправили в частное психиатрическое заведение в Саксонии, где провел он четыре года. Увы, усилия оказались бесполезны. Диагноз врачей гласил: болезнь неизлечима. В 1833 году Батюшкова уволили в отставку и поместили в Вологде в доме его племянника, где он жил до своей смерти двадцать два года.
Эти годы стали тяжелыми в жизни Батюшкова. Ведь еще в 1815 году он писал Василию Жуковскому о себе: «С рождения я имел на душе черное пятно, которое росло с летами и чуть было не зачернило всю душу. Бог и рассудок спасли. Надолго ли — не знаю!..»
Встреча в Тифлисе
Необычайно привлекательна история о том, как юная грузинская княжна Нина Чавчавадзе покорила сердце Александра Грибоедова. И хотя их семейное счастье продолжалось всего несколько месяцев, именно эти отношения Грибоедов назвал «романом, который далеко за собой оставляет самые причудливые повести славящихся своей фантазией беллетристов». Всего спустя несколько месяцев, в феврале 1829 года, А.С. Грибоедов погиб, и Нина хранила ему верность до последнего дня своей жизни.
«Я познакомился с Грибоедовым в 1817 году, — вспоминал Александр Пушкин. — Его меланхолический характер, его озлобленный ум, его добродушие, самые слабости и пороки, неизбежные спутники человечества, — все в нем было необыкновенно привлекательно. Рожденный с честолюбием, равным его дарованиям, долго был он опутан сетями мелочных нужд и неизвестности. Способности человека государственного оставались без употребления; талант поэта был не признан; даже его холодная и блестящая храбрость оставалась некоторое время в подозрении.
Несколько друзей знали ему цену и видели улыбку недоверчивости, эту глупую, несносную улыбку, когда случалось им говорить о нем как о человеке необыкновенном. Люди верят только славе и не понимают, что между ими может находиться какой-нибудь Наполеон, не предводительствовавший ни одною егерскою ротою, или другой Декарт, не напечатавший ни одной строчки в “Московском телеграфе”. Впрочем, уважение наше к славе происходит, может быть, от самолюбия: в состав славы входит ведь и наш голос. Жизнь Грибоедова была затемнена некоторыми облаками: следствие пылких страстей и могучих обстоятельств…»
«Он был влюблен, но тайно, сдержанно и, быть может, холодно: женщин научился презирать с юности», — отмечал поэт и литературовед Владислав Ходасевич в своем очерке «Грибоедов», написанном к столетию со дня его смерти и впервые опубликованном в эмигрантской газете «Возрождение» в феврале 1929 года.
А. Грибоедов. Портрет работы И.Н. Крамского, 1875 г.
До Грибоедова руки Нины Чавчавадзе добивались многие весьма достойные кавалеры. Жениться на очаровательной княжне собирался и немолодой генерал-лейтенант Василий Иловайский, однако и он получил отказ. Известно, что в это же время Ниной Чавчавадзе был глубоко увлечен военачальник Сергей Ермолов, немало сражавшийся на Кавказе и в Закавказье (двоюродный брат не менее известного Алексея Петровича Ермолова, «усмирителя Кавказа»).
«Нина была отменно хороших правил, добра сердцем, прекрасна собой, веселого нрава, кроткая, послушная, но не имела того образования, которое могло бы занять Грибоедова, хотя и в обществе она умела себя вести», — вспоминал военачальник и дипломат Николай Николаевич Муравьев-Карский, которому княжна и самому, по его признанию, «несколько нравилась».
Как отмечает литературовед В.Ф. Шубин (в сборнике посвященных Грибоедову научных трудов, изданном в 1989 г.), еще один человек, переживший безответную любовь к Нине Чавчавадзе, — Николай Дмитриевич Сенявин, старший сын прославленного русского адмирала Д.Н. Сенявина, находившийся в 1827–1829 годах на военной службе на Кавказе. Его письма хранятся в рукописном отделе Пушкинского Дома (Института русской литературы).
«Любовная драма Сенявина разыгралась в Тифлисе весной 1828 года, как раз незадолго до сватовства Грибоедова, выехавшего в то время в Петербург с Туркманчайским трактатом. Поверенным душевных тайн Сенявина стал его друг Борис Чиляев», — указывает В.Ф. Шубин.
Н. Чавчавадзе
Именно Борис Чиляев познакомил Николая Сенявина с семьей Чавчавадзе. Через некоторое время Чиляев по делам службы покинул Тифлис, а с апреля он стал получать от Сенявина письма, в которых тот в духе страданий юного Вертера посвящал его в тайну своей любви и мучений.
«Так, любезный друг, одному тебе откроюсь, истинно только тебе и никому в мире… Ты не поверишь, до какого безумия я люблю Н. Все готов для нее пожертвовать», — сообщал Сенявин другу 11 апреля 1828 года.
Спустя еще две недели он признавался: «Цветок целого мира пленил меня, и в уснувших чувствах моих пробудилась наконец страсть, дотоле мною не знаемая. Ты не знаешь, я так влюблен, что готов пренебречь целым светом, дабы обладать Ангелом! Все, что в мире есть священного, я не нахожу уже более ни в ком, как в ней одной. Ее одну я обожаю, ее одну только вижу, об ней одной только думаю. И признаюсь, что лишен всякого спокойствия: и днем, и ночью Ангельский образ ее рисуется в моем воображении. Для ее одной я готов лишить себя всего».
Сердце Нины Чавчавадзе, казалось, было неприступно. Если бы не одно обстоятельство…
В тот год 33-летний статский советник Александр Грибоедов, в ту пору уже известный писатель, дипломат, приехал на несколько месяцев в Тифлис и, конечно, пришел навестить своего давнего друга — поэта, князя генерал-майора Александра Чавчавадзе. Его дочь Нину Грибоедов помнил маленькой девочкой: когда-то, еще в 1822 году, во время службы в Тифлисе, он учил ее музыке и французскому языку. Девочка называла его тогда «дядя Сандро». Теперь же он был просто поражен и сражен наповал: его встретила настоящая красавица. Грибоедов был покорен с первой минуты.
Александр Грибоедов писал писателю Фаддею Булгарину, с которым дружил: «Это было 16-го (16 июля 1828 г. — Ред.). В этот день я обедал у старой моей приятельницы, за столом сидел против Нины Чавчавадзевой, все на нее глядел, задумался, сердце забилось, не знаю, беспокойство ли другого рода, по службе, теперь необыкновенно важной, или что другое придало мне решительность необычайную, выходя из-за стола, я взял ее за руку и сказал ей: “Venez avec moi, j’ai quelque chose a vous dire” (Пойдемте co мной, мне надо вам что-то сказать (фр.)).
Она меня послушалась, как и всегда; верно, думала, что я ее усажу за фортепиано; вышло не то; дом ее матери возле, мы туда уклонились, взошли в комнату, щеки у меня разгорелись, дыхание занялось, я не помню, что я начал ей бормотать, и все живее и живее, она заплакала, засмеялась, я поцеловал ее, потом к матушке ее, к бабушке, к ее второй матери, Прае. Ник. Ахвердовой, нас благословили, я повис у нее на губах на всю ночь и весь день, отправил курьера к ее отцу в Эривань с письмами от нас обоих и от родных…»
Нина была не в силах противостоять охватившему ее чувству: «Как солнечным лучом обожгло!» — признавалась она подруге.
В начале осени 1828 года Нина и Александр обвенчались в Сионском соборе в Тифлисе — исторически главном храме города, нынешней грузинской столицы. Разница в возрасте жениха и невесты составляла семнадцать (!) лет. Когда Нина и Грибоедов венчались, девушке даже не было шестнадцати лет. Но южные девушки, как известно, взрослеют очень рано…
«…Она очень любезна, очень красива и прекрасно образованна», — писал сослуживец Грибоедова Карл Аделунг, узнавший Нину Чавчавадзе перед ее свадьбой, своему отцу. И там же: «…Она необычайно хороша, ее можно назвать красавицей, хотя красота ее грузинская. Она, как и мать ее, одета по-европейски; очень хорошо воспитана, говорит по-русски и по-французски и занимается музыкой». (Кстати, Карл Аделунг погиб вместе с Грибоедовым в Тегеране.)
По преданию, в момент венчания Грибоедов страдал от лихорадки и уронил обручальное кольцо. Дурное предзнаменование!..
Увы, им не довелось долго наслаждаться семейным счастьем. Александра Грибоедова назначили дипломатом в Персии (Иран). Ему в очередной раз по долгу службы пришлось отправляться в Тегеран, чтобы занять должность вазир-мухтара — русского посланника при дворе шаха.
«Я расстался с ним в прошлом году в Петербурге пред отъездом его в Персию, — вспоминал Александр Пушкин. — Он был печален и имел странные предчувствия. Я было хотел его успокоить; он мне сказал: “Vous ne connaissez pas ces gens-la: vous verrez qu’il faudra jouer des couteaux”. (Вы еще не знаете этих людей: вы увидите, что дело дойдет до ножей (фр.)). Он полагал, что причиною кровопролития будет смерть шаха и междоусобица его семидесяти сыновей. Но престарелый шах еще жив, а пророческие слова Грибоедова сбылись».
Нина отправилась в Персию вместе с мужем. Путешествие было тяжелым, условия — спартанскими: ночевать приходилос