- Я унизилась до того, что пошла за тобой в лавку. Я унизилась до того, что стала расспрашивать там о собственном муже. Тебе сказать, что я узнала? Ты не был там ни сегодня, ни вчера, никогда! Эта вонючая лавка была твоим алиби. Но ты знаешь меня и мой характер: я не из тех женщин, которые терпят подобные вещи. У тебя есть два варианта, на выбор. Или ты мне скажешь правду… Правду! То есть расскажешь, где ты был все это время. Или развернешься, откроешь дверь и исчезнешь. Навсегда! Из этого дома! Из моей жизни!
Он пытался отшутиться, успокоить ее, пытался перевести разговор на другую тему, но Режина не давала ему произнести и фразы, она перебивала его, гнев и возмущение душили ее.
- Ты – предатель, трус. Ты живешь за счет моей семьи и изменяешь мне! Пошел вон. Не уйдешь по-хорошему, я выставлю тебя палкой, взашей.
В слезах и крике Режина не заметила, как Фигейра схватился за сердце, согнулся и стал медленно оседать.
Его слова: «Мне плохо» потонули в ее вопле: «А ну втавай, меня тошнит от твоего кривлянья». Она подошла и стряхнула его, пытаясь поднять с пола, но он снова повалился навзничь и через силу повторил: «Мне очень плохо». Режина с силой ударила его кулаком в грудь:
- За дуру меня принимаешь?! Я тебе не идиотка по имени Мария-Антония. Я – Режина, если ты забыл. – Она еще и еще наносила ему удары в грудь.
Он молил ее вызвать доктора, а она, рыдая, выкрикивала оскорбления и снова била и била его в грудь. Лишь когда он замолк, она отошла в сторону и стала вытирать слезы…
По лестнице в розовом халатике спускалась сонная Пати. Она подошла к лежащему на полу отцу, взяла его руку и попыталась нащупать пульс. Потом подняла на мать испуганные глазенки и закричала:
- Мамочка, что с папой? Он весь синий. Мамочка! Помоги папе! Он сейчас умрет! Папочка!
Это пронзительное «Папочка!» отрезвило Режину. Она наклонилась над мужем и позвала его. Он не подавал признаков жизни. Режина бросилась к телефону и срочно вызвала доктора Денилсона. Через полчаса Алвару отвезли в больницу с острым гипертоническим кризом. Из больницы Режина позвонила матери и предупредила, что заедет к ней. Было три часа ночи.
- Доброе утро, Эйтор! Доброе утро, Зезе! Завтрак готов? – Валдомиру вошел в кухню в разгар спора по поводу отсутствующей с вечера Элиети, загулявшей со своим Клаудинором. Эйтор попытался было извиниться за опоздание – подавать завтрак было обязанностью Элиети. Но Валдомиру прервал сбивчивый рассказ слуги и попросил накрыть завтрак на двоих в комнате у Инес.
- И не забудь положить на поднос все, о чем мы вчера говорили.
Сделав распоряжение на кухне, Валдомиру вышел на улицу и застал там внуков, отправляющихся под присмотром Алсести в школу. Рафаэл, едва завидя деда, пулей подлетел к нему и кинулся на шею с поцелуями. Валдомиру, не спуская его с рук, позвал Пати:
- Ну а ты, малышка, не поцелуешь меня?
- Почему ты обращаешься со мной как с ребенком? – капризно сказала юная дама и чмокнула Валдомиру в щеку.
Старый Алсести тоже захотел получить такой знак внимания, но Пати ему отказала:
- Старых целовать не интересно!
Валдомиру всплеснул руками:
- Вот нахалка! Послушай, дона Мария-Патрисия-Берганти Серкейра-и-Фигейра, если твоя безумная мать и дала тебе такое нескончаемое имя, это еще не повод воображать себя принцессой…
Валдомиру проводил внуков, перекинулся с Алсести несколькими фразами о предстоящей выписке Фигейры из больницы и отправился в гостевую комнату.
Он постучал и, услышав: «Войдите», распахнул дверь – Инес натягивала на себя халатик. Она смутилась:
- Я думала, Элиети принесла завтрак.
- А если бы знала, что это я, не пустила бы? – улыбнулся Валдомиру.
- Просто я только встала, не умывалась, не причесывалась… Еще ведь очень рано? – Инес прикрыла разобранную постель покрывалом и отправилась в душ.
В дверь снова постучали. Вошел Эйтор с плетеным подносом, Валдомиру указал слуге на круглый стол в нише у окна.
Инес и Валдомиру сели напротив друг друга.
- Решил позавтракать вместе с тобой, не возражаешь? – Валдомиру подмигнул девушке.
- Ну что ты! Я рада. Ты можешь приходить и завтракать со мной, когда захочешь!
Валдомиру рассмеялся:
- Приятно слышать. Мне действительно захотелось позавтракать с тобой, но у моего визита есть и другая причина. Ты не забыла, сегодня придут врачи.
Инес помрачнела, и это не укрылось от внимательных глаз Валдомиру.
- Не бойся и не волнуйся. Их будет двое – невропатолог и психиатр, они будут задавать тебе вопросы. – Валдомиру погладил ее по руке. – Только я не смогу присутствовать, у меня назначена очень важная встреча. Но, надеюсь, я успею тебя представить.
- Ты так обо мне заботишься. – Голос Инес дрогнул.
- Да плохо я о тебе забочусь. Сижу, болтаю, как трещотка в день карнавала, а ты умираешь с голоду. – Валдомиру убрал с подноса салфетку. По комнате пополз аппетитный запах вкусно приготовленной пищи. – Смотри, что я для нас приготовил: это настоящая кукурузная каша на кокосовом молоке. Пища богов!
- До чего же вкусный хлеб! Дома есть хлеб меня не заставишь, а здесь оторваться не могу. – Марсия уплетала за обе щеки под ласковым взглядом Жениньи. – Не люблю завтракать одна, а папа с утра куда-то делся.
- Ешь, деточка, ешь. – Женинья разрезала булочку, намазала ее маслом и джемом. – Этот хлеб пекут в кафе у сеньора Гату. Знаешь, там, на углу. Лучший хлеб на свете. Я всегда говорю Фортунату, если мы когда-нибудь уедем из Ларанжерайса, все равно я сюда за хлебом каждое утро приезжать буду!
Они еще поболтали немного, Марсия по секрету рассказала подруге о домашних новостях: о ссоре отца с Режиной, о скандале за ужином. Женинья то и дело охала, воспринимая такую жизнь, как катастрофу. Они с Фортунату, прожив вместе более тридцати лет, по-прежнему были без ума друг от друга.
Посмотрев на часы, Марсия заторопилась – в офисе накопилось много дел! Они расцеловались с Жениньей, и девушка, спустившись на второй этаж, остановилась у знакомой двери. Дверь снова была открыта, в проеме стоял сеньор Кловис и настоятельно просил Элизеу заполнить въездную карточку жильца – ее требовал Фортунату, возглавлявший комитет жильцов. Элизеу взял бланк и ушел на балкон заполнять его.
- Я увидела открытую дверь и подумала, что ты не будешь против, если я… без домофона. – Марсия вошла в квартиру и растерялась: везде, куда падал ее взгляд, она видела свои портреты.
Юноша выскочил с балкона:
- Не обращай внимания на беспорядок. Я сейчас уберу мусор, будет все чисто. – Элизеу начал торопливо собирать рисунки.
Наконец он перестал суетиться, сел на маленькую скамеечку в углу и замолчал.
- Зачем тебе столько моих портретов?
- Дурацкий вопрос, я же художник, мне нужно кого-то рисовать.
- Это не честный ответ! – Марсия направилась к двери.
- Марсия, - умоляюще заговорил Элизеу, - постой. Я все объясню. Мне нужно было начать новую серию, а модели не было. Вдруг появляешься ты. Вот я и решил… Это мог быть и другой человек… Я даже думал написать сеньора Кловиса…
Сеньор Кловис, все еще стоявший на пороге в ожидании карточки, согласно закивал головой.
- И вот тут, по всей комнате, валялись бы портреты сеньора Кловиса? – Все дружно рассмеялись, представив себе привратника в графическом виде. Марсия села на стул. – Первый раз со мной такое. Меня никто никогда не рисовал. А тут столько моих портретов. Очень странное ощущение, как будто ты взял часть меня без моего разрешения.
Волнение еще не оставило Марсию. Она пыталась скрыть его и без умолку тараторила, рассказывая Элизеу об индейцах, которые, страшась потерять душу, запрещают себя фотографировать.
- Я думал, ты сделаешь какое-нибудь замечание, попросишь что-нибудь подправить – нос или ухо. А если ты считаешь, что я ворую твою душу, - на, забери их. – Элизеу всучил рисунки Марсии.
- Ладно, не сердись. Но я все равно хочу знать, зачем тебе столько моих портретов? Только не рассказывай, что, если бы не я, ты бы рисовал сеньора Кловиса.
- Скажу, только сначала заполню эту карточку, нельзя заставлять сеньора Кловиса столько ждать!
Элизеу быстро заполнил бланк и пошел отдать его привратнику.
Через открытую дверь до Марсии доносился голос Кловиса, который уговаривал Элизеу не закрывать дверь квартиры. Девушка слышала смех Элизеу – он никак не мог взять в толк смысл такой странной просьбы. Но вернувшись, дверь все-таки не закрыл.
- Я так поняла, сеньор Кловис заботится о моей репутации? – рассмеялась Марсия.
- Ты бы слышала, каким тоном он просил меня не закрывать дверь, впрочем, я и не собирался ее закрывать.
- Вот и правильно, как только ты мне объяснишь, зачем тебе мои портреты, я сразу уйду. Начинай!
Элизеу оглянулся на девушку, выражение ее лица было удивительным – радость, чуть приподнявшая уголки ее пухлых губ, смешивалась с ожиданием, застывшим в огромных серых глазах. Она стояла перед незашторенным окном, и солнечные лучи плавно огибали ее фигурку, блуждали в распущенных волосах и создавали вокруг нее сияющий ореол. Перед художником стояла сама юность – трепетная, чистая и нежная.
- Не двигайся, не меняй выражение лица, стой на месте. – Элизеу схватил лист бумаги и карандаш.
Марсия исполнила его просьбу, но через полчаса выражение ее лица стало беспокойным:
- Элизеу мне пора!
- Молчи, я рисую губы.
- Но я опаздываю! – Марсия взглянула на рисунок. – Элизеу, это же прекрасно!
Художник недовольно откинул портрет и заходил по комнате, расправляя уставшие руки:
- Неплохой портрет, но все равно я вижу тебя по-другому. Представь, что ты пытаешься достать с дерева манго. Берешь лестницу, лезешь, карабкаешься, вот он, плод, совсем рядом, и вдруг – бах! Вместо манго в руке пучок травы! Я испытываю то же ощущение. Мне казалось, что сейчас все получится, я поймаю твою душу. – Он отбросил портрет. – Но я опять что-то упустил – твоей души здесь нет!