— Ничего такого. Человечьи были, изрядно. У холма натоптали и вроде ходили к развалинам либо от них. Парень все порывался дом обыскать, только Евсей не позволил.
— Понятно. Что ж, господин Шандор, не смею тебя более задерживать. Ежели вопросы какие возникнут, я за тобою младшего чина какого в табор отправлю либо сама в гости явлюсь.
— Вот и славно. — Неклюд поднялся с табурета. — Девчонку с собою заберу?
— Эту? — Я посмотрела на гадалку с хищною улыбкой, девица всхлипнула, Шандор сызнова сел. — Никак нет.
— Тогда и я обожду.
— Не стоит. Разве что это ты лично поручился, чтоб в табор не неклюдку допустили.
Вот как же я театральные эффекты обожаю, неприлично даже. Пауза возникла тяжелая, густая, любо-дорого, на сцене такие выстрелами заканчиваются либо дамской истерикой в партере.
— Не я, — сказал наконец Шандор, — но, раз она уже с нами, отвечаю наравне с прочими.
— Что ж, — я пожала плечами, — в своем ты праве, мы законы нетитульных берендийских народов уважаем, когда они в разрез с общими имперскими не идут. Дозволяю тебе и на этом допросе присутствовать, только будь любезен свой табурет даме уступить, чтоб мы с нею через шатер не перекрикивались.
Рокировка проходила в молчании. Девица пошатываясь приблизилась, села по кивку, ее колотила дрожь, даже плечи ходили ходуном. Неклюд подвинул сундучок поближе к столу.
Продляя паузу, я собрала колоду, перетасовала ее и протянула гадалке.
— Снимешь?
Она подчинилась, пальцы с обгрызенными ногтями, костяшки шелушатся, рабочие руки.
— Итак… — вытащила я карту не глядя. — Вопрос первый. Куда ты труп мещанки Губешкиной дела? А, Дунька?
Девица лишилась чувств, тело стукнулось об пол.
А все твои эффекты театральные, Гелюшка! Допрыгалась?
— Вашбродь? — заглянул на звук Федор.
— Полог придержи, — велела я, стоя на коленях перед сомлевшей девкой, — света мало. Ежели эпилепсия…
— Да обморок это. — Неклюд достал из-за пазухи запечатанный сургучом шкалик казенки. — Горазда ты, Попович, жилы тянуть.
Резкий водочный запах ударил в нос. Шандор наклонил горлышко, струйка ударила в плотно сжатые губы девицы, волосы мешались, я сняла их вместе с платком. Под вороным париком обнаружилась типичная берендийская русая коса, закрепленная вокруг головы.
— Вашбродь! — ахнул Степанов.
— Держи, служивый, — протянул шкалик неклюд, — поправься.
И, освободив руку, ляпнул по девичьей несколько рябой щечке.
— Ну же, милая!
Федор булькал за спиною, поправляясь. Дуняша закашлялась, разбрызгивая водочные слюни.
— Ну вот и славно. — Шандор придержал ее за плечи. — Экие вы, бабы, созданья нежные. Давай барышню из себя строить переставай, отвечай сыску чародейскому, мне даже самому любопытно, что и куда ты прикопала.
— Полог-то держать, вашбродь? — икнул Федор.
— Не нужно уже.
— Так я пойду? Или позволите тут посторожить?
— Без разницы.
Раздражение мое было вызвано тем, что я допросного преимущества лишилась. Шандор со своею казенкой главным стал. Все беды от водки. От нее, а не от моих эффектов, истину говорю.
Вернувшись к столу, я села. Приказной Степанов спросил с излишней развязностью:
— А кличут как нашу убивцу?
— Евдокией, — ответила я. — Она горничной у провидицы Зары служила.
— И до сих пор служу, — пискнула Дунька, — потому как, что бы вы, Евангелина Романовна, ни надумали, жива моя хозяйка и в отменном здравии пребывает.
— Вот и славно. — Шандор достал еще бутылочку. — За здоровье.
— Где пребывает? — зыркнув на Федора, чтоб пить не смел, задала я вопрос.
— Так в таборе. — Дунька в ту же сторону взгляды кидала, заинтересованные такие, бабьи, гренадир мой от них явственно краснел. — Приютили нас с нею неклюды. Захария-то Митрофановна на весь уезд славу имеет.
— То есть вы из Крыжовеня сбежали? Зачем?
— Так расклад смертный у нас с хозяйкою получался, что так, что эдак. Она уж и меня снимать заставляла… Говорит, плохо дело, не выживем с тобою, в городе оставаясь. Надо место сменить, тогда, может, обойдется. Потому как кинжал-карта в комплекте с племянницей мокошьградской идет, а раз от Гелюшки мы избавиться никак не можем…
— Понятно.
— Нынче только расклад сменился, кинжал из него пропал, вот хозяйка и дозволила на ярмарку мне поехать, чтоб денюжек немного заработать.
— Двести рублей уже потратили?
— Каких еще двести… — начала было девка развязно, но смутилась. — И про то прознали, барышня. Те деньжищи мы в храм отнесли, в ящик для пожертвований вбросили, еще когда про смерть пристава слухи дошли. Потому как поганые две сотенки, бесчестные.
— Смертное заклятие на Блохина вы навели?
— Получается, что да. — Дуняша разревелась. — Не думали даже, что так обернется, бес попутал.
— Как наводили? Кто заказал?
— Не знаю-у-у… Хозяйка меня к обряду не допускала, только велела куколку из соломы сплести-и-и…
Сердобольный неклюд подсунул ей шкалик.
— В солому что вплетала? — вбросила я наобум.
— Волосы-ы-ы…
Шандор отобрал бутылочку, дал баранку с маком. Цельная лавка у него в тулупе, что ли… Я сглотнула слюну, хотелось есть.
— Собирайся, поехали, — поднялась с табурета.
— К-куда?
— В табор, с хозяйки твоей допрос снимать.
Возражать никто даже не подумал. На случай, если проблемы с неклюдским начальством возникнут, пригласила я с нами и Шандора. Дуняша напялила обратно свой парик, я спрятала револьвер в муфту, на этом сборы и закончились.
До саней шли парами, я держала под руку девку, позади мужики. Федора слегка развезло, сколько шкаликов из бездонных запасов неклюда было выпито, я не считала. Править ему не доверю, пусть Дуняшу сторожит. Упустит, невелика беда, Зара-то уже никуда не денется.
— Возьмешь вожжи? — предложила я Шандору. — Дорогу знаешь лучше прочих. — И уселась подле неклюда на облучок.
Тронулись, выехали по тракту, свернули на бездорожье. Приказной Степанов любезничал с девицею, та не отставала.
— Дело-то нехорошее, — пробормотал Шандор.
— И подсудное. — Вечерело, мороз пробирал до костей, снег шел с неба густой, мягкий, не должно при таком подмораживать.
— Обеих баб в тюрьму закроешь?
— Получается, что да, — зябко поежилась я. — С одной стороны, обряд их к смерти не привел, с другой… Там посмотрим. Мне бы только имя заказчика у Зары узнать.
Мыслишка у меня в голове крутилась очень подлая: «Узнаю персону да отвернусь вроде как случайно, и если обе преступницы в тот момент побег устроят, так вины на мне не будет. Я не я и лошадь не моя».
Табор расположился ниже по речному течению у редкого лиственного перелеска. Обустроен был наскоро, без ограды либо частокола, шатры соседствовали с распряженными кибитками, последних было даже больше. Шандор гортанно здоровался со встречными, направил лошадку к общему загону. Народу было мало, большинство на ярмарке промышляло, но кому принять поводья нашлось. А провидица Зара нашлась в одной из крайних кибиток.
— Барыня! — обрадовала ее Дуняша. — А племянница-то ваша нас отыскала.
Та радоваться не спешила, выбралась на снег, подслеповато щурясь, поздоровалась с Шандором, по имени его, впрочем, не называя. Оглядела Степанова, горестно вздохнула и протянула ко мне руки:
— Вяжи, надворный советник, старую злодейку.
— Погодите сдаваться, тетушка, — предложила я дружелюбно. — Нам бы с вами закуток какой для беседы найти сперва.
Для допроса нам отвели большой шатер. В центре его в выложенном камнями углублении горел костер, а у стен стояли дощатые столы с дощатыми же лавками. Неклюдская старуха, сюда нас сопроводившая, велела у входа отряхнуться. По-берендийски она не говорила, Шандор перевел, а также объяснил, что баба эта что-то навроде матри арха, обращаться к ней надобно «бабушка» и оказывать почтение.
Я, отряхнувшись, почтительно поклонилась, сказала по-неклюдски:
— Найс тукэ, мами (спасибо, бабушка).
Ноздри старухи раздулись, она принюхалась, глаза же, скрытые бельмами слепоты, остались без движения. Она быстро что-то заговорила.
— Мами говорит, — перевел Шандор, — что ты хорошая девочка и баешь чисто. Спрашивает, какой парень тебя по-нашему учил.
— Бесник прозывается, — не стала я врать, — Вольского барона сынок, я с ним в столице познакомилась.
Старуха свистнула пронзительно, в шатер вошла девочка, бабушка ей что-то велела.
— Вечерять будем, — перевел неклюд, — вы с Зарою пока в уголок ступайте.
— Наис тукэ, — повторила я и обернулась к Губешкиной: — Идемте, Захария Митрофановна.
Мы устроились у стены, Шандор с Федором занялись костром, Дуняшу определили в помощь по хозяйству, накрывать стол с другой стороны.
— Давайте, тетушка, — предложила я дружелюбно, — без утайки мне все рассказывайте.
— Да какие утайки ужо… Ты-то, лисица рыжая, времени зря не теряешь, про все прознала.
— Не про все. Например, кто вам Блохина извести заказал?
— Не извести.
— Сызнова юлите, заказ-то был. Лично вам, госпожа Губешкина, пристав ничего плохого не сделал, чтоб колдовать против него.
— Ну был. Только не на смерть. Это уже после я раскумекала, к чему моя соломенная куколка привела. Дура старая. Двести рублев! И не пришло же в голову, что деньжищи услуге не соответствуют. Жадность глаза застила.
— Кто?
— Да Манька Мишкина.
— Мария Степановна? Мадам Мими из «Храма наслаждений»?
— Она, сто лет ее, охальницу, не видать… Прибежала в слезах, спаси-помоги, рыдает, а у самой синячина в пол-лица, совсем пристав с катушек слетел, еженощно девиц моих мучает, за меня вон принялся. Спрашиваю натурально: «С меня-то какой спрос, иди, говорю в управу, жалобу строчи». Она: «Да нешто его приказ против начальства пойдет? Спасай, драгоценная провидица, наколдуй, чтоб Блохин зловредный мужской силы лишился, ну хоть не совсем, а вполовиночку. Знаю, есть такие способы, через гомункулов». Я: «Гомункулами не балуюсь, неча напраслину возводить». Она: «О прошлом годе давала ты плетенку купчихе Олялиной, чтоб супруг ее по девкам ходить перестал». Я…