Рано или поздно задается этот вопрос. Потом еще и еще раз. Главное, почувствовать момент, когда наступила пора рассказа об Учителях. Почему ими гордится человечество, какая лежит на них чудовищная ответственность за все и вся, и почему последнее слово всегда остается за Учителем, С этого начинается введение к курсу Истории Разума, который продолжается до выпуска. В это время Учитель начинает приглядываться к своим ученикам, чтобы за оставшиеся до выпуска годы успеть подготовить Первого и Второго, возможных кандидатов в Учителя. Сколько их отсеялось в школах, сколько отвели себя сами! Это не делало чести Учителю, но это честно, Учитель — не десантник, не разработчик и не мастер. Он не имеет права ошибаться. Если ошибся — не Учитель!
Пустяковая ошибка, и… Нет, Учителя не делают пустяковых сшибок, любая ошибка — конец! Но где, когда… Вывернуть Вселенную наизнанку, пустить время вспять, секунда за секундой просмотреть все скачала, найти неправедное слово, неверное действие… Кончено, бывший учитель! Сколько «бывших» наберется на наш век? Пять или десять, хоть отсчет веди! «Это был шестой год от провала бывшего учителя Шамиссо», — скажут историки, а курсанта будут понимающе кивать. Бедная усеченная десятка, бедный Мурад…
Закат на Багряной красив. Горизонт расслаивается на синие красные полосы, медленно наливается фиолетовым небо, а в нем время от времени расцветают стрельчатые цветы метеорных дождей.
Перенося ящик из соседнего помещения, я задел боком терминальную тумбу стола и чуть не выронил свой груз. Подхватив его, я случайно ухватился за скобу фиксатора. И разумеется, скоба осталась в моей руке, а ящик немедленно распался на тонкие полоски. На пол со стуком посыпались видеоблоки, у некоторых отвалились крышки, и тонкие серебристые диски разлетелись по комнате. Я постоял над безобразной кучей, затем махнул рукой и сел прямо на линопласт, посреди этого развала, собирая блоки по годам и разглядывая пометки на дисках.
С видеоблоками я возился долго и отсидел ногу. Чтобы размяться, решил пройтись, обойти территорию.
Снаружи было не очень темно, что-то вроде земных сумерек. Но темнее здесь не бывает.
Под окном зарылся по самый клюв шар-цыпленок. Мне показалось, что он стал чуть больше. А может, это другой. Хотя нет, вот темное пятнышко у клюва.
Я пошел по тропинке к серому кубу синтезатора, от него к реактору, хотел спуститься к реке, но посмотрел на часы и передумал.
Сегодня я надел часы. Сегодня день связи.
Код вызова я оставил только Лизе. Потом, когда-нибудь, я попрошу ее связать меня с Десяткой… вернее, с девяткой.
За десять минут до связи я был уже за столом. Потом взял себя в руки, быстро сварил кофе и успел сделать несколько глотков.
Сигнал вызова я заглушил почти до предела и поэтому его не услышал. Вспыхнул экран, на нем появился юноша с эмблемой Прямой Связи на рукаве.
— Здравствуйте, — сказал он и замялся. На секунду, не больше. — Вы просили связь на полчаса. Если вам понадобится, можно будет продлить.
— Спасибо, думаю, что не понадобится, — ответил я совершенно искренне. Каждая секунда прямой связи съедала уйму энергии.
Юноша исчез. На экране возникла Лиза. Она крепко зажмурила глаза и причмокнула. Я ответил ей тем же. Наше приветствие.
— Я долго думала, что тебе сказать вначале, но ничего лучше «ну, как ты?» не придумала. Спросить?
— Спроси!
— Ну, как ты?
— Как видишь! — я бодро выпятил грудь и для убедительности стукнул по ней кулаком.
— А ты не поседел…
— Не поседел или даже не поседел? — переспросил я и тут же мысленно обругал себя — и сейчас я не смог удержаться. Ну почему каждый разговор с ней начинается и кончается выяснением, кто что имел в виду и почему имел… Куда девается чуткость, такт и понимание?
Лиза на ответила на мой вопрос. Она разглядывала меня, потом вдруг улыбнулась.
— Если бы не мать, я бы приехала к тебе.
— Как ее здоровье?
— Все так же. Не лучше и не хуже. Пробуем клеточные стимуляторы. Ходить еще не может.
— Передавай от меня… Хотя, не надо.
— Да, лучше не надо. Обещают за полгода поставить ее на ноги.
— Но тебе придется долго за ней присматривать.
Она опустила глаза и поджала губы.
— Я все понимаю, — наконец сказала она. — Я начала седеть.
— Вот глупости! — ответил я. — При чем здесь это?
Несколько секунд она смотрела мне в глаза, потом вдруг всхлипнула.
— Только сейчас я поняла, какие мы были… Все равно ты от меня никуда не денешься!
— Ты же понимаешь… — я развел руками, — мне… ты…
— Я все понимаю. Как только поправится мать… — она снова всхлипнула и исчезла
Юноша с эмблемой прямой связи выглядел растерянным.
— Ваш собеседник отключил линию. Если терминал…
— Все в порядке! — я потряс ладонью для убедительности.
— Но… в вашем распоряжении больше двадцати минут! Есть еще один запрос, — юноша повертел в руках жетон с прорезями кода. — Если вы не возражаете… Запрос шел через Совет Попечителей. На ваше усмотрение…
Кто бы это мог быть? Кто-либо из Десятки, то есть из девятки? Нет, подобную бестактность они себе не позволят. Я вдруг поймал себя на мысли, что простил бы им это. Хорошо, если это Кнарик. Много говорить не будет, повздыхает, выпятит нижнюю губу — уже теплеет в сердце. Нет, не она…
— Ладно, — ответил я, — соедините.
И чуть не застонал от досады, когда на экране появилось длинное лицо и длинные же усы Клецанды.
— Приветствую вас!
Я ограничился кивком.
— Ну вот, если суждено встречаться, встречи не избежать. Вы неплохо выглядите. Как ваше здоровье?
— А вы запрашивали Совет ради удовольствия осведомиться о моем здоровье? — спросил я.
Улыбка с его лица исчезла мгновенно.
— Нет, У меня к вам предложение… Просьба! Вы, наверно, пишете книгу, ну, понимаете, вашу… книгу. Так вот, не могли бы вы, как бы это сформулировать… ну, несколько страничек, буквально — ваши мысли, эмоции и все такое в тот день. Я имею в виду день Суда. Если это вас не затруднит! Я понимаю, неудобно обращаться с такой просьбой, но…
Он с минуту расшаркивался словесами, а я смотрел ему в глаза и молчал, «Опять какая-то игра, — думал я, — опять „персоналисты“ жаждут дискуссии или референдума. Прекрасно, но при чем здесь я? Что-то затянулась их возня вокруг бывшего Учителя. Теперь понадобились мои эмоции!».
— Я ничего не понял! Собственно говоря, что вам от меня надо? Какие еще там заметки? Если у вас много свободного времени…
— Извините и еще раз извините, — перебил меня Клецанда, — Но нам действительно были бы крайне интересны ваши э-э-э… воспоминания о том дне. Время связи истекает, а в двух словах теорию альтернативной этики не изложить. Если бы позволили в следующий раз…
Я медленно помотал головой.
— Жаль. Ваш Учитель был уверен, что вы не откажете…
— Что-о?
— Я немного знаком с Учителем Барсегом. Он, разумеется, не имеет к нам ни малейшего отношения и весьма скептически отзывается о наших концепциях. Мы с ним соседи и иногда встречаемся в гостевые дни. Он, сами понимаете, не хотел говорить о вас, но потом сказал, что теория альтернативной этики могла бы у вас вызвать интерес и что вы занимались чем-то подобным за год до выпуска.
Он хотел еще что-то сказать, но в верхнем правом углу экрана замигали буквы: «Одна минута».
Клецанда потрогал усы, наклонил голову и исчез. Конец связи.
Некоторое время я сидел перед пустым экраном, затем допил остывший кофе и встал. Все-таки никто из девяти… Они-то могли не посчитаться с моим запретом. А Мурад… впрочем, лучше о нем не думать, даже подумать страшно, что с ним…
А Клецанда меня смутил. Гора родила мышь, и мышь оказалась дохлой! Если раньше я подозревал их в непонятных кознях вокруг меня, Мурада и Преступления, то все это оказалось пшиком. Мемуары им нужны… Но что имел в виду мой Учитель? Никогда я не увлекался и не занимался альтернативной этикой, да чего уж там, о ней я только сегодня услышал, от Клецанды. Что-то здесь не то!
Я прошелся по комнатам, включил пылесборник, выключил пылесборник, вскрыл еще один ящик — он тоже оказался с видеоблоками. Разбирать их не стал, сегодня буду листать дневники.
Выложив не стол первую стопку толстых тетрадей, я некоторое время сидел над ними, ничего не делая. Никак не мог сосредоточиться. Потом решил отвлечься и вышел из дома.
Там меня ждал сюрприз. Вокруг шара-цыпленка сновали маленькие клювастые шарики, полтора десятка, не меньше. Ну, вылитая наседка с цыплятами. Шар-наседка выглядел плохо, из него, или из нее словно воздух выпустили. А потомство возбужденно подпрыгивало, вытягивало острые клювики и, на успел я умилиться этой картинке, как вдруг они набросились на шар-наседку… Во все стороны полетел пух, ветер подхватил его и понес. Я не успел опомниться, как от шара-наседки остались лишь тонкие полудужья скелета, а шарики весело запрыгали вниз по склону к реке, откуда ветер временами нес клубы пуха. Вот, значит, как…
«Вот, значит, как», — повторял я про себя, вернувшись в дом. Однажды Учитель Барсег повел нас в Музей Питания. Там был макет скотобойни… неприятные ощущения… Когда же это было?.. Вспомнил! Вспомнил! Никакими этическими теориями за год до выпуска я не увлекался, а взялся я тогда, и взялся основательно, за социомутагенез. Закопался плотно и надолго, запутался сам, запутал Учителя, вместе долго сидели у терминала, что-то интересное получалось, в потом вдруг остыл, забросил. Учитель огорчался… Что же это — весточка от Учителя? Намек? На что? Неужели он полагает, что в «персоналистах» что-то есть, что пора присмотреться к ним всерьез, и заняться этим следует именно мне? Странно… Хотя, социомутагенез… Мир, созданный Учителями, совершенен, насколько это возможно сейчас, и должен совершенствоваться впредь. И чтобы не растерять зерна будущих Систем Воспитания, придется быть внимательным и к сорнякам. Кто знает, что ид них впоследствии вырастет.
Добрый Учитель! Не знаю, хватит ли у меня сил и желания взяться за эту проблему. Есть дела более насущные, а именно Белая Книга. Собственно, ее начинаешь писать уже в день Суда… И я ее начал тогда, год назад…