Целый день я бродил по лесу и, наконец, с трудом нашел балаган. Он мне понравился — просторный, с нарами, камельком в углу и даже со столом из тесаных плах. Со всех сторон его окружали густые заросли. Саженях в сорока тек ручей — значит, вода под боком. Что еще надо?!
Хоть и вернулся я поздно, решили Сашу переправить на новое жилье тотчас же.
— Подальше от греха, — сказал Никифор.
Он запряг коня в качалку (такая двухколесная повозка), положил на нее матрац, набитый свежим сеном, продукты, удобно устроил Сашу, усадил и меня, а сам взял коня под уздцы. Так мы перекочевали в наш балаган.
Стояли отличные солнечные деньки. Казалось, будто возвращается лето. Как только воздух согревался после холодной ночи, я выводил Сашу из балагана на веселую солнечную, еще совсем зеленую поляну. Там сияли свежей желтизною огромные дубовые пни, аршина по два в поперечнике. На одном из таких пней я и укладывал своего друга, дорогого своего товарища, чтобы его отогрело солнечное тепло. Больно и горестно было смотреть на Сашу — молодого, смелого, кипучего, чья жизнь угасала на глазах…
Михаил пришел только к исходу шестых суток, рассказал, что полиция не успокаивается. Обыскали квартиру его брата Павла в Аше. Ничего не нашли и самого Павла не тронули, но за его домом и квартирой Ереминых слежка. В Симе стражники дежурят у нашего дома, у домов Королева и самого Миши.
— На днях снова нагрянули к твоим старикам. Обыскивали и избу и двор. — Миша вдруг расхохотался. — Ну и боятся нас фараоны! Там у вас в поднавесе корыто стояло для рубки капусты. Так они с перепугу его за человека приняли и открыли беглый огонь. Все корыто издырявили! — Он посерьезнел: — Значит, нам в селах пока нигде жить невозможно, сами погибнем и тех погубим, кто нас приютит. Вот какие, брат, дела… Пойдем, что ль, покурим. — Миша показал глазами на Александра.
Мы вышли из балагана.
— А теперь про Сашку, — медленно проговорил Михаил. — Сведущие люди мне сказали, что Саша наш… Ну, словом, не жилец он, наш Сашка…
Мы помолчали.
Яркие точечки звезд ослепительно сверкали с темного сентябрьского неба. Я вспомнил, как где-то читал, что свет многих из них мчится к нам сотни и даже тысячи лет. Быть может, и звезда-то эта уже погибла, а лучи ее все идут к нашей Земле, светят людям. Вот так и Саша — маленькая звездочка в великом созвездье, имя которому партия. Он погибнет раньше времени, сгорит в борьбе, но память о нем и делах его дойдет до будущих поколений, ради которых и он и все мы готовы отдать жизнь.
— Я сговорился с Сашиной сестрой, той, что замужем за конторщиком Громовым в Аше, что мы привезем Сашу к ним. Они позовут врача и посоветуются с ним, как поступить. А нас с тобой комитет берет для связи с заводами, для печатания и перевозки литературы. Ну, пойдем в балаган, надо уговорить Александра ехать в Ашу.
Мы долго уговаривали Сашу. Он, видимо, понимал, что может погубить и себя и нас, и, наконец, согласился.
Трудным и опасным был наш путь в Ашу. Но с помощью Никифора Кобешова мы избегли всех опасностей и поздно вечером доставили Александра к сестре. Увидев его, исхудалого, с ярким болезненным румянцем на щеках, она не сдержалась, заплакала.
— Это же тень, а не человек, — шептала она.
Мы подождали, пока Сашу уложили, расцеловались с ним и, взяв его браунинг, ушли. Больше мы его не видели.
Дней через пять-шесть мы специально послали в Ашу Никифорова узнать, как у Саши дела. Лесник пришел мрачнее тучи.
— Полиция пронюхала про Лександра, — угрюмо процедил Никифор. — Забрали его… Доктор спорил, жаловался, говорил, что человеку помереть спокойно не дают — ведь у него легких почти не осталось. Не вняли. На носилках потащили в тюрьму…
Вскоре мы узнали горькую весть: Саша протянул в тюрьме еще дней шесть — железный был организм у парня! — и умер.
Так погиб скромный боец партии Александр Киселев.
А мы с Мишей продолжали нелегальную жизнь в лесах.
ВОССТАНИЕ В СИМЕ
Поздняя осень принесла с собой морозные утренние зори, в лесном уборе гор уже давно преобладали золотисто-оранжевые тона.
Мы с Мишей держали связь между партийными организациями заводов Южного Урала, продолжая жить в старых лесах и молодых зарослях Трамшака, верстах в тридцати с лишним от Сима и в пятнадцати-двадцати от Аши. Время от времени мы меняли свою «резиденцию», но основной нашей базой оставалась сторожка лесника Никифора Кобешова.
Мы много бродили по лесам и горам. Такая жизнь на вольном воздухе среди чудесной южноуральской природы на нас подействовала благотворно и бодряще. Мы поздоровели, окрепли. Совсем иначе «чувствовала» себя наша обувь: «туристские» и охотничьи походы не прошли для нее даром, и она была в довольно неприглядном состоянии. Михаил решил пробраться в Сим и договориться, чтобы друзья постарались достать для нас крепкие сапоги — ведь нам предстояло провести в лесу длинную уральскую зиму. Заодно Миша хотел проведать родителей в поселке Биянка под Симом, он давно их не видел.
Мы договорились, что я стану ждать Мишу у Никифора Кобешова. Если он через неделю не вернется к леснику, я отправлюсь в Ашу и у наших наведу о нем справки. Связь Аши с Симом у нас была налажена. Миша намеревался добираться до Сима лесными тропами и поэтому рассчитывал попасть в село не раньше, чем через два дня. Два дня туда, два — обратно, день-два там, ну и на всякий случай накинули еще день-два — так и составилась неделя…
Миша двинулся в путь, а я отправился в глубь леса поохотиться на рябчиков и глухарей. Охота прошла удачно, я вернулся в сторожку, обвешанный дичью. Пару дней я был как бы гостем Никифора и его ласковой и внимательной жены. Целыми часами я сидел на крыльце, с увлечением читая «Девяносто третий год» — этот роман Виктора Гюго был в то время у многих наших молодых партийцев настольный, а если говорить точнее, — запазушной книгой. Какие уж там у подпольщиков столы!..
Минуло четыре дня. Понемногу стали закрадываться беспокойные мысли: «Как-то там Миша, не случилось ли с ним чего-нибудь?» Я волновался все больше. Наконец решил: «Двинусь-ка понемногу к Аше. Узнаю, что слышно…»
— Если Михаил придет сюда, а меня еще не будет, скажи ему, — попросил я Никифора, — что я вернусь, как условились на восьмой день.
Два дня я был в дороге. На седьмые сутки после ухода Михаила из леса я постучал в двери домика Ереминых. Мишина сестра была в тревоге. Оказалось, что старик Гузаков поехал из Биянки в Сим, там тяжело заболел и его положили в больницу. Братья Михаила — Павел и Петр — тоже уехали в Сим.
Болезнь Мишиного отца была ударом не только для Гузаковых, но и для всей нашей организации: Василий Иванович не был партийцем, однако умело помогал нам, снабжая ценной информацией и продовольствием.
Я понял, что теперь Миша может задержаться. Это грозило ему серьезной опасностью. Меня охватила тревога за друга. Я решил, не теряя ни минуты, тоже идти в Сим. Мне предстояло преодолеть пешком более сорока пяти верст. Двигаться напрямик целинной тайгою очень тяжело. Я выбрал путь по Трамшацкому тракту — хотя по нему идти днем я не мог, опасаясь людей, все же эта дорога сберегала мне и силы и время.
Я старался быть как можно осторожней. Прошло двое суток. На третьи я продолжил путь, едва только начало светать, рассчитывая войти в Сим в сумерки.
Напряженно приглядываясь и прислушиваясь, шагал я обочиной дороги, готовый скрыться в чаще при первом скрипе телеги или звуке шагов.
Вдруг издалека донесся дробный цокот лошадиных копыт. Поминутно топот становился явственней, приближался. Кто-то мчался по тракту бешеным карьером.
Я притаился в придорожных кустах. Кого несет в такую рань?!
Конь летел во весь опор. К самой холке пригнулся всадник. Я всмотрелся… Миша?! Да, Миша!
Радостный, я выскочил на дорогу.
— Мишка! — рявкнул я во всю глотку и бросился к Другу.
Он сразу узнал мой голос и так круто осадил коня, что тот взвился на дыбы.
Михаил без улыбки взглянул на меня, и мне показалось, что у него на глазах слезы.
— Садись ко мне, — прерывисто дыша, выговорил он. — Поедем. Конь вынесет.
Я вскочил на круп коня позади Михаила и уцепился за его плечи.
— Как дела? — спросил я.
— Потом расскажу…
Миша ударил коня каблуками, и мы поскакали.
Я старался убедить себя, что слезы из глаз друга выжал резкий ветер, бивший ему в лицо. Но, видно, это было не так. Крепко обнимая Мишу, я чувствовал, что он порою вздрагивает.
Днем ехать по тракту было невозможно, и, спешившись, мы свернули с дороги в лес, чтобы дождаться вечера. Молча ведя в поводу коня, Миша, как-то отчаянно продираясь сквозь кусты и ветки деревьев, все дальше и дальше углублялся в гущу леса. Я старался не отставать.
Вот он остановился, привязал коня и, бросившись наземь, замер…
Никогда я не думал, что увижу Мишу таким. Мне было горько и больно за друга. Но чем тут поможешь?! Любые слова казались пустыми и ненужными. Я стоял возле Миши и молча ждал, пока он успокоится.
Наконец он приподнялся и сел.
Я почувствовал, что не могу не сказать хоть что-нибудь. И, к собственному смущению, произнес обычную в таких случаях, донельзя избитую фразу: мол, ничего не поделаешь, все там будем рано или поздно.
Миша взглянул мне прямо в лицо.
— Это, — сказал он с ударением — не мог, видно, произнести слово «смерть», назвать отца мертвым, — это еще не все. Ты ж ничего не знаешь. В Симе произошло восстание…
— Восстание?!..
И Михаил поведал мне историю, которая даже в те бурлившие пролетарскими выступлениями времена была не совсем обычной.
…Миша проник в Сим к утру на третий день по выходе из Трамшака. На явочной квартире в доме Субботина его сразу огорошили:
— Отец твой, Василий Иваныч-то, занедужил. Тяжело. В больнице лежит…
— С чего это? Что с ним? — спросил ошеломленный Миша: он крепко любил отца.
— Да все эти сволочи, фараоны проклятые… Позавчера Василий Иванович приехал из Биянки в Сим, в главную контору. Вечером вымылся в бане, напился чаю и лег отдыхать. Погода стояла дрянная: холод, дождь, ветер. Стражники, видать, решили, то это самая подходящая пор