— К тюрьме! — многоголосо откликнулась демонстрация.
Прокурор нервно пожал плечами и, опустившись на сиденье, толкнул в спину кучера. Экипажи тронулись. Зацокали, высекая искры из булыжников, подковы коней. Рабочие заметили веселую, поощрительную улыбку на губах адвоката Кийкова.
Манифестанты тесной массой двинулись вперед за эскадроном.
Район тюрьмы превращен в военный лагерь. Со всех сторон тюрьму, словно неприятельскую крепость, которую предстоит брать штурмом, окружали войска.
Солдаты и конные стражники заняли всю Достоевскую улицу; Александровская, Аксаковская — запружены народом. Кроме рабочих, здесь собралось много обывателей. Всю эту человеческую громаду удерживали на подходах к тюрьме солдаты и городовые.
В толпе ходили всяческие толки, слухи, суды и пересуды. Никто как следует не знал, что же произошло. Известно было только одно: «шпана» напала на «политику», но в конце концов «политика» расколошматила в пух и в прах «шпану».
Когда манифестация деповских влилась в Александровскую улицу, из тюремных ворот выезжала пожарная машина, запряженная тройкой коней. Это породило новую волну слухов. Кто-то уже говорил, что заключенные — не то политики, не то уголовники — подожгли тюрьму, и сгорела канцелярия со всеми бумагами и делами, и теперь нельзя будет разобрать, кто за что сидит…
А в это время начальство во главе с прокурором и тюремным инспектором, под охраной городовых и жандармов, начало «расследование». Они вынуждены были проводить его в присутствии адвокатов.
С металлическим скрежетом отворилась дверь второй камеры, и туда ввалились все «власть предержащие».
— В чем дело?! — гаркнул инспектор. — Что за бунт?! Здесь вам не завод, а тюр-рьма!
Однако прокурор проявил себя человеком более дипломатичным, чем бурбон-тюремщик. Он прекрасно понимал, что дело может повернуться против властей, что черносотенное «шило» явно торчит из гнилого «мешка», сшитого тюремной администрацией, и что надо поаккуратнее замять скандал. Прокурор отлично знал силу деповских рабочих, грозно ожидавших перед тюрьмой вестей о своих арестованных товарищах. Поэтому он ловко оттеснил инспектора тюрьмы.
— Не надо волноваться, господин инспектор, они нам сейчас все объяснят, — дружелюбно, с мягкой улыбочкой проговорил прокурор.
Уездный исправник и начальник жандармского управления мгновенно поняли тактику прокурора. Им ведь тоже не раз приходилось сталкиваться с железнодорожниками — передовым отрядом уфимских рабочих.
— Ну, господа, не стесняйтесь, расскажите нам все откровенно, — любезно заговорил прокурор. — Поверьте, мы не меньше вас взволнованы. — Для убедительности он даже приложил руку к сердцу.
Вперед вышел Павел Гузаков. Он прежде всего потребовал немедленно перевязать раненых и в кратчайший срок закончить следствие по делам симцев — партийцы стремились, чтобы случайно попавшие в тюрьму рабочие были поскорее освобождены.
Прокурор тут же вызвал врача и обещал сделать все для ускорения следствия.
— Так что же все-таки у вас произошло! — уже с ноткой нетерпения спросил прокурор, вытаскивая блокнот.
Павел кратко и точно рассказал обо всем и заявил еще два требования: тотчас донести о погроме в Петербург, в министерство юстиции, и никого не наказывать за пролом стены.
— Пусть сейчас же даст слово! — веско сказал кто-то из-за спины Павла.
— Правильно, пусть даст гарантии при нашей администрации и при адвокатах!..
Прокурор наклонился к исправнику, потом к инспектору тюрьмы, что-то невнятно буркнул им сквозь зубы и снова обратился к арестантам:
— Хорошо. Обещаю, что репрессий не будет.
Прокурор быстро вышел из камеры, за ним поторопились его присные. Со звоном захлопнулась тяжелая дверь. Через минуту заключенные услышали, как открылись двери соседней камеры — начальство продолжало обход.
Пролом в коридор закрыли каким-то наспех сколоченным деревянным щитом. Вскоре пришел врач с санитаром, осмотрели и перевязали раненых.
Когда врач удалился, в камеру к симцам явился надзиратель и попросил их, именно попросил, собирать вещи. Всех политических перевели в двухэтажный корпус и разместили внизу в двух камерах.
Уфимские власти резко изменили отношение к политзаключенным симцам — вежливая просьба надзирателя была в этом смысле первой ласточкой. Алешу Чевардина перевели в загородную тюремную больницу, где обычно содержали лишь тяжелобольных арестантов.
Так потерпела крушение попытка уфимских черносотенцев «стихийно» расправиться с симскими повстанцами. Пролетарская Уфа не дала в обиду своих друзей и соратников.
А в мощном отпоре «иванам» решающую роль сыграли симцы-боевики: их сплоченность, решительность, отвага, умение драться и дисциплина сплотили вокруг них заключенных.
КАК УКРАЛИ АЛЕШУ
Все происшедшее в тюрьме стало мне известно позже, из рассказов отца и сестры. Вскоре после этих событий партийная организация приказала мне перебраться из трамшацких лесов в Уфу — обстоятельства требовали, чтобы боевики были наготове. Заключенным рабочим могла понадобиться помощь. И в первую очередь мы хотели вызволить Алешу Чевардина; против него были самые неопровержимые улики, и ему грозила тяжелая кара за участие в восстании.
Родственники Чевардина обратились к прокурору с просьбой, чтобы он разрешил посещать Алешу в больнице и приносить ему передачи, но натолкнулись на довольно резкий отказ. «До тех пор, — заявил прокурор, — пока следствие по делам всех арестованных симцев не будет закончено, Чевардину не разрешу ни свиданий, ни передач». Нам были ясны причины такого решения прокурора: власти пытались использовать запрещение свиданий и передач как метод давления на симцев. Мы знали, что следователь регулярно посещает больных заключенных, методически мучая их назойливыми длительными допросами. А подследственные нужных показаний не давали, требуя скорее их судить, — они отлично понимали, что при тех скудных данных, какие имелись в руках следствия, большинство неизбежно будет оправдано.
Через некоторое время одному из адвокатов каким-то образом все-таки удалось получить позволение изредка посещать Чевардина. Через этого защитника мы узнали, что Алексея оперировали, извлекли пулю, и теперь он пошел на поправку — уже ходит с палкой. Затем нам стало известно, что следствие закончено, и Чевардина вот-вот могут возвратить в тюрьму.
Совет Уфимской дружины решил воспользоваться тем, что тюремная больница охраняется куда слабее, чем тюрьма, и попытаться «украсть» Алешу. Медлить было нельзя.
Совет дружины поручил Васе Мясникову и мне как можно скорее собрать необходимые сведения о расположении больницы, подходах к ней и дорогах. Мы должны были установить, велика ли численность охраны, каков порядок смены постов, крепки ли ограда и решетки в окнах.
Полтора суток мы с Васей вели тщательное наблюдение за больницей. Оказалось, что она окружена садовой изгородью и деревьями. Изгородь ветхая, легко можно разобрать несколько балясин. Весь двор между забором и лечебным корпусом густо зарос травою и крапивой. Построен лечебный корпус «глаголем», окна забраны редкими решетками из тонких — всего в четверть дюйма — железных прутьев. Их ничего не стоит перекусить специальными саперными кусачками с длинными ручками. Такие кусачки у нас имелись.
Кроме лечебного корпуса, на территории есть еще два здания: кухня и караулка, где всегда находятся три солдата с разводящим. Тут же телефон. Охраняют территорию всего два человека: один стоит у ворот и изредка обходит вокруг ограды, другой — при входе в самый корпус. В больнице дежурит лишь один-единственный надзиратель. Больные размещены в нескольких палатах.
Обо всем этом мы доложили совету дружины.
Пока мы возились с разведкой, другие боевики добыли через адвоката пропуск на свидание с Чевардиным. Достать пропуск «на предъявителя» не удалось, он был выписан для «брата». Свидание назначили на следующий день.
Это была большая удача — у нас появилась возможность договориться обо всех подробностях с самим Алешей.
Однако тут же возникло серьезное затруднение. Так как пропуск был выписан брату Чевардина, послать на свидание кого-нибудь из девушек — членов симской дружины, находившихся в это время в Уфе, как это хотели раньше, стало невозможно. Из уфимских боевиков никто не знал Чевардина, а вызывать какого-нибудь парня из Сима не было времени.
Мне сказали:
— Придется, Петрусь, пойти к Чевардину тебе. Это, конечно, большой риск, слишком хорошо тебя знает полиция, попадешься — плохо придется. Но другого выхода нет… Согласен?
Разве я мог отказаться?
Товарищи собрали гостинцы для Чевардина, наши девушки придали им вид домашней передачи. Собственно, эти гостинцы нужны были не столько Алеше, сколько мне, чтобы я ничем не отличался от других посетителей, — ведь все шли к арестантам со свертками.
На случай провала совет дружины послал вместе со мной четверых боевиков для охраны и лошадь с пролеткой. Я столковался с ребятами, где они будут находиться во время моего «визита» и где расположится «извозчик».
С собой у меня была подробная записка Чевардину.
Свидания разрешались с обеда до трех часов пополудни. Вскоре после обеда я уже подходил к больнице.
С обеих сторон к больнице шли родственники заключенных. Их было довольно много, что меня порадовало: с группой людей пройти лучше, меньше станут приглядываться. Я чувствовал, что лезу прямо черту в пасть, и на душе кошки скребли. Но надо — значит надо!
Вот и первый часовой. Ни на меня, ни на других посетителей он не обращает ровно никакого внимания. Даже не глядя в нашу сторону, солдат флегматично крутит цигарку. Весь его вид словно говорит: «Как мне это все осточертело!»
Настроение у меня поднялось.
Вошли в коридор больничного корпуса. Здесь около стола посетители предъявляли свои пропуска второму часовому и надзирателю, не менее равнодушным. Солдат тупо смотрел куда-то в потолок, а надзиратель лениво просматривал принесенные продукты и ставил на пропуске отметку.