Дошла очередь и до меня. Показал пропуск. Надзиратель неожиданно оживился:
— А, это к Чевардину! — дружелюбно сказал он. — Ну и крепкий же парень ваш браток!
Надзиратель отметил и вернул мне пропуск.
— Ихняя палата — шестая налево, — объяснил он. — Она открыта. Там тяжелые лежат. Из них только ваш брат понемногу встает. С клюшкой ходить учится.
Отлично! Вошел я благополучно. Еще бы так же благополучно выйти.
Дверь в шестую палату была открыта. Я распахнул ее и быстро окинул комнату взглядом. В ней стояло десять коек, но все, кроме двух, были свободны. Алексей лежал у огромного окна. Он читал книгу и даже не взглянул в мою сторону.
Едва я шагнул к койке Чевардина, как вдруг меня остановил голос второго больного:
— Ванюшка! Ты как сюда?!
Я застыл от неожиданности: у самого входа лежал сынок симского купца Медяника, отъявленный черносотенец и громила. У меня язык прилип к гортани. А Медяник весело продолжал:
— А мне говорили, ты политик и от власти скрываешься!
Мелькнула мысль: «Без стрельбы не уйти!» Но в тот же миг родилось другое решение. И я бросился к Медянику с распростертыми объятиями:
— Федька! А я выглядываю, где ты! Твои старики просили меня передать тебе гостинцы. Эх, какой ты плохой стал! Зеленый вовсе, похудел…
Я мигом присел у него в ногах, развязал узелок и стал выкладывать продукты, продолжая заговаривать ему зубы:
— Это я-то политик? Что ты! Наоборот! Я состою в «Союзе истинно русских». Вот, видишь, и к тебе пришел.
В это время я бросил взгляд на Алешу. Тот уже во все глаза уставился на меня. Вид у него был такой растерянный, что в другое время я, наверное, расхохотался бы. Но тут было не до смеху. Я чувствовал, что Чевардин вот-вот крикнет мне: «Изменник!» — и тогда все пропало. Но в такие острые моменты, к счастью, появляется какая-то дьявольская находчивость и изворотливость.
— О! — сказал я. — И Алешка Чевардин здесь! Вот этот и впрямь политик! Ну-ка, я плюну ему в морду!
И, бросив сверток на кровать Медяника, я, гогоча, пошел к Алеше, загородил его от Медяника спиной, — а она у меня, слава богу, широкая! — и сунул ему записку. Потом шепнул, даже не шепнул, почти беззвучно «прошевелил» губами:
— Будь готов к побегу…
Только тут Алеша ожил. Выражение лица у него сразу переменилось. Опять опасно! Я громко проговорил:
— Ну, как политик? Не сладко против батюшки-царя идти? — и шепнул: — Дурак! Ругай меня!
Чевардин привстал на койке и разразился дикой бранью. Я и не знал, что Алешка умеет так ругаться. Толкнув его в грудь, я прошептал:
— Так согласен бежать?
Чевардин от моего толчка свалился на койку и еле слышно ответил:
— Согласен, — и снова обрушил на меня ругань.
Выругавшись в ответ, я вернулся к Медянику, спросил, что он хочет передать родителям и жене. Потом, попросив, чтобы он не рассказывал надзирателю, как я ткнул Чевардина, а то меня в следующий раз, мол, не пустят, забрал платок и простился.
Только успел я выйти, как встретил надзирателя.
— Что это там за шум?
— Да симские между собой не поладили, — ответил я. — Мирить их пришлось.
И я постарался скорее ретироваться. Только отойдя на почтительное расстояние от ворот тюремной больницы, я вздохнул полной грудью: «Вот так свидание! При таком непредвиденном обороте дела свободно мог попасться, точно карась в зубы щуке!» Я перевел дух и вытер со лба испарину. Что, если бы я растерялся? Или надзиратель бросил бы просматривать передачи и вошел в палату со мной?.. Я вдруг почувствовал себя таким обессиленным, словно целый день ломал спину на погрузке.
Когда в этот же день я доложил обо всем совету дружины, члены совета только покрутили головами:
— Ну-ну!.. Нечего сказать, попал в переплет! Теперь, чтобы вытащить Алексея, надо быть черт те как осторожными, а то кто их знает, до чего они там в палате после твоего ухода договорились. Ведь надзиратель мог брякнуть Медянику, что посетитель-то был брат Чевардина!
Но ждать не было времени. Алексея могли со дня на день вернуть в тюрьму.
— Что ж, ребята, — сказали нам члены совета. — Мы наметили было побег на завтра, но теперь придется перенести его на сегодняшний вечер. И пораньше, пока еще улицы не угомонились. Когда все стихнет, трудней и опасней будет пробираться с Алешей.
Решили вместо четверых, как думали прежде, послать шестерых боевиков. Перерезать прутья решетки поручили, как слесарю, мне. Ножницы-кусачки должна была принести боевичка Стеша Токарева. Уходить всем пешком и вразброд. Наш «извозчик» доставит Алешу на конспиративную квартиру. Утром туда приду я…
Руководителем операции назначили Алексея Калугина — «Черного».
— Ну, ребята, — удачи! — пожали нам руки друзья.
Разошлись уже в сумерки. Стеша принесла мне многошарнирные, длиной с аршин, ножницы. Я попробовал — резали они легко и бесшумно.
Тут же я отправился на указанное место.
Когда совсем стемнело, «Черный» проверил всех и дал приказ действовать.
Постовые заняли позиции, чтобы в случае надобности, перехватить больничную охрану. Быстро разобрали кусок изгороди, подкрались к окну Алешиной палаты, и я вытащил свой инструмент. Прут решетки поддался легко. Второй — тоже. При помощи тряпки, смазанной медом, мы очень тихо выдавили все стекло.
Для маскировки Чевардин догадался завесить окно одеялом. Стекло снизу до половины рамы было закрашено, поэтому из палаты никто не мог увидеть, как я орудовал ножницами и как выдавливали стекло. К тому же тяжелобольной Медяник спал.
Все это произошло очень быстро — честное слово, мне кажется, не дольше, чем нужно, чтобы прочесть эти строки.
Вот уже подъехала повозка… Мимо меня пронесли Алексея.
— Разойдись…
Мы мигом исчезли.
Не знаю, как друзья-боевики, а я был очень взволнован и возбужден. Всю ночь не спал, с нетерпением ждал утра, чтобы идти к Алексею. Радость бурлила во мне: дело удалось, Алешка на свободе! Это было настоящим счастьем, счастьем исполненного революционного долга…
И вот, наконец, я на конспиративной квартире у Алексея. Не очень комфортабельный переезд разбередил его рану, и он чувствовал себя скверно. Нужно быстрее возобновить лечение, но нечего и думать о враче — вся полиция и жандармерия были подняты на ноги, и в город уже проник слух о дерзком побеге раненого «политика». Медяник наверняка уже понял, зачем я был у него, и нас обоих — Алешу и меня — усиленно разыскивают.
В обед пришла записка от совета дружины, чтобы я не смел показываться в городе, а отсиживался до особого распоряжения вместе с Алешей.
На другой день нам передали много перевязочного материала, и мне пришлось неожиданно превратиться в… медика. Вот уж не ожидал!
Учил меня санитарному делу сам Алексей. Это были своеобразные уроки: «профессор» был одновременно «клиническим больным», и кривясь от боли, инструктировал меня, когда я ежедневно чистил ему рану, совал в нее тампоны, накладывал бинт.
Так прошло дней пять-шесть. Немного поправившись, Алеша уехал в Екатеринбург, к невесте. А я получил новое партийное задание.
ЧЕРЕЗ ГРАНИЦУ
С производством легких бризантных бомб дело у нас пока не сдвигалось с мертвой точки — не было специалистов. Взрывчатые вещества, добытые с таким трудом и риском, лежали неиспользованные. Уфимский комитет партии и совет дружины связались с Боевым центром при Петербургском Комитете РСДРП и договорились об организации на наши средства школы бомбистской техники. В декабре 1906 года меня командировали в Петербург, в эту школу. Я должен был получить необходимую подготовку и, вернувшись на Урал, наладить производство снарядов.
Занятия начались в Лесном институте. Но вскоре из-за неосторожности одного из студентов-инструкторов полиция обнаружила школу и явилась в институт. Мне удалось, спустившись по водосточной трубе, скрыться. Избегли ареста и другие товарищи.
Некоторое время я прожил в Питере, перебираясь с одной конспиративной квартиры на другую, а потом, в январе 1907 года, получил направление за границу, во Львов. Наша бомбистская школа переносилась туда.
Я выехал в Киев с явкой в Южное военно-техническое бюро, к его ответственному организатору Евгению Алексеевичу Фортунатову, известному под кличками «Петр», «Евгений» и «Лохмач». Южное военно-техническое бюро возникло осенью 1906 года. Тогда же для партийного оформления этой организации «Лохмач» ездил в Питер, где договорился с Надеждой Константиновной и Леонидом Борисовичем Красиным. По их предложению «Лохмач» отправился на собравшуюся в это время конференцию военно-боевых организаций в Таммерфорс, чтобы познакомиться с постановкой боевой работы, а главное — чтобы связаться с представителями Петербургского комитета и нашей, уральской организации. Делегатами Урала в Таммерфорсе были Иван и Эразм Кадомцевы, Филипп Локоцков и Володя Алексеев. Переговоры закончились успешно. Руководители уральских боевиков обещали «Лохмачу» финансовую поддержку.
К январю 1907 года, как раз к моменту провала питерской школы, Южное военно-техническое бюро окончательно оформилось как самостоятельная партийная организация. К этому времени бюро сумело наладить переброску через границу транспортов оружия. В руках работников бюро, в частности в опытных руках В. И. Богомолова — «Черта», присланного в Киев Красиным по указанию Владимира Ильича, сосредоточились связи с иностранными революционерами, которые помогали закупать за рубежом крупные партии пистолетов. В Киеве уже действовала мастерская бомб, в которой работала большая группа специалистов, главным образом студенты: Гарфункель, Фрейман, уральцы Тагунов, Голотов, Борис и Анатолий Воинственские и ряд других.
Боевой центр возложил на Южное военно-техническое бюро всю техническую и организационную работу по созданию Львовской школы бомбистов.
Когда я приехал в Киев, там стояла промозглая, чисто осенняя погода. Меня, северянина, это очень удивило — ведь шел январь!