У нас, подпольщиков, существовало святое правило: все, что необходимо, — явки, пароли, адреса — либо запоминать, либо записывать сложным шифром, а уж ключ от шифра обязательно держать в памяти. Прибываешь в назначенное место — первым делом где-нибудь в укромном уголке расшифруешь все это и заучишь наизусть. Такой порядок был крайне необходим: он страховал нас от случайных провалов.
По расшифрованной явке я разыскал «Лохмача» в книжном и писчебумажном магазине на Фундуклеевской улице. Магазин этот принадлежал студенческому «Товариществу на вере», а официальным владельцем его числился штабс-капитан Киевского арсенала Жданович, один из инструкторов Киевской мастерской бомб.
Оказалось, что приехал я слишком рано, и мне предстояло дожидаться еще нескольких товарищей, тоже следующих во Львов, и «Петровича» — члена Южного бюро, который непосредственно ведал Львовской школой. Всех нас, будущих курсантов, собирались переправить в Австрию.
Фортунатов устроил меня на конспиративную квартиру на Жилянской улице. Здесь я повидался с Володей Алексеевым, «полномочным представителем» нашей боевой организации, «аккредитованным» при Южном бюро, и с его помощницей Людмилой Емельяновой.
Неожиданно у меня оказалось много свободного времени: другие курсанты и сам «Петрович» еще не приехали. Я принялся бродить по Киеву — хотелось познакомиться с этим красавцем городом. Да и никогда не мешает подпольщику хорошо знать место, куда забрасывает его капризная судьба.
Ненароком я попал в полицейскую облаву на различный мелкий уголовный люд, на беспаспортных, бродяг и других «отверженных» большого города; что-то во мне вызвало подозрение блюстителей порядка. Всех задержанных — нас набралось человек сорок — сначала препроводили в участок на Подоле и посадили в «холодную», а когда стемнело, выгнали из камер и под конвоем повели в тюрьму. Шли мы берегом Днепра. Накрапывал нудный мелкий дождь пополам со снегом. По пути попадалось много лесопилок, и штабеля бревен и досок почти сплошной стеной тянулись меж дорогой и рекой.
Шагал я и ругал себя на чем свет стоит. Это ж надо так глупо попасться! А окажешься в руках властей — живо дознаются, кто ты такой. Дело дрянь!
«Эх, — подумал я, — была не была! Попробую улепетнуть! Повезет — буду жить и работать, а нет — убьют, умру без мучений, как солдат на посту…»
Сказано — сделано!
Я шел левофланговым в середине колонны. Скинув тяжелое пальто, — в кем было бы трудно бежать, — шепнул впереди идущему:
— Прими шубу…
Тот понял, без звука взял мое пальто. Выбрав момент, я молниеносно ринулся в темный коридор между штабелями леса и помчался, петляя по лабиринту ходов и переходов, к самому берегу. Все это случилось так быстро и незаметно, что конвой спохватился лишь тогда, когда я уже оказался на самом берегу Днепра. Поднялись крики, гвалт, ругань, раздались выстрелы.
Я постарался поскорее опередить за штабелями партию арестантов, чтобы исчезнуть в городе.
Это мне удалось. Но куда теперь деваться? Пробираться на конспиративную квартиру раздетым в этот холодный день значило почти наверняка привлечь внимание полицейского «недреманного ока». И тут я вспомнил рассказы киевлян о Печерской лавре.
Частенько подпольщики, скрываясь от наседающих шпиков или спасаясь от обыска, прятались в лавре. Там легко затеряться среди тысяч разношерстных богомольцев-паломников и ждать, пока придет кто-либо из комитетчиков, время от времени навещающих монастырские общежития, особенно если исчезает кто-нибудь из нелегальных.
И я ухватился за лавру, как за якорь спасения. «Пусть, — подумалось мне, — господь бог и его земные уполномоченные послужат революции!»
Действительность превзошла все мои даже самые радужные надежды. Оказалось, что в лавре имелись не только огромные общежития, но и — слава опять-таки богу! — при каждом из них трапезные! Притом бесплатные! Правда, у дверей трапезных монахи поставили кружки, куда богомольцы поденежнее, — а вернее, посовестливее — бросали кто сколько мог. Но это было делом доброхотным, и я решил расквитаться с господом уж на том свете; все равно, семь бед — один ответ.
Провел я в лавре под высоким покровительством русской православной церкви трое суток. Несмотря на все преимущества монастыря, я все же побаивался, что кто-нибудь ненароком пристанет ко мне, потребует документы, и поэтому старался не попадаться на глаза в одних и тех же местах. Ночевал я каждую ночь в другом общежитии, кормился в разных столовых. Делать было совершенно нечего, и, чтобы убить время, я побывал всюду, куда ходили паломники, «поклонился» святым мощам.
Меня стало одолевать сомнение: а вдруг в организации провал, либо какие-нибудь другие осложнения, и все, с кем я связан, попали в лапы охранки или вынуждены были скрыться из Киева? Признаюсь, при этаких мыслях мне становилось очень не по себе. Ведь я был один в незнакомом городе, без документов, без денег и без дальнейших явок…
Настал четвертый день моего пребывания в лавре. В обед я отправился в одну из столовых. Захожу — на длинных столах, как обычно, стоят миски с дымящимися постными щами, около них — деревянные ложки. На колоссальных подносах — горы нарезанного ржаного хлеба. Вдоль столов такие же длинные скамьи. Перелезаю через скамью, чтобы занять место, и вдруг…
— Петрусь! — кто-то радостно окликает меня.
Оборачиваюсь и, к своему восторгу, вижу Володю Алексеева и Люду Емельянову…
— Ты цел, Петруська! Прямо-таки в огне не тонешь, в воде не горишь…
— Ну, если б я только в огне не тонул, а в воде не горел — где б я сейчас был!..
— Тьфу, чертушка! — махнул рукой Володя и потряс меня за плечи. — Обрадовался, тебя увидел, даже поговорку перековеркал.
Мы отошли в сторонку, подальше от любопытных. Мне уже расхотелось есть.
— Ты что, в одном пиджачишке? — спросил Володя, став серьезным.
Я развел руками.
— Да-а, в таком виде тебе идти никак невозможно… Вот что, Людмила, ты побудь с ним здесь, только никуда не уходите, а то потом вас не разыщешь, а я сбегаю, куплю этому босяку пальто и шапку.
Володя скоро вернулся, и мы расстались со спасительной обителью. До квартиры доехали благополучно.
Дня через три, наконец, появился «Петрович». Но моих попутчиков все еще не было, и решили отправить за границу пока меня одного. «Петрович» вручил мне зашифрованные адреса и явки.
Мой путь лежал через Дубно в Кременец, оттуда в пограничное украинское село, потом — бросок через границу, и там, с первой австрийской станции Броды поездом во Львов.
«Петрович» предупредил меня, что для переброски людей и транспортов через кордон партия вынуждена пользоваться услугами профессионалов-контрабандистов, имеющих тесные, хорошо налаженные связи с пограничной стражей. Пограничники сами заинтересованы в удачных переходах границы, так как проводники им хорошо платят, — все это вообще одна лавочка. Но с контрабандистами нужно держать ухо востро. Мне посоветовали выдавать себя за дезертира — им на святой Руси испокон века сочувствуют.
«Петрович» остался в Киеве поджидать остальных курсантов, а я отправился в свою первую заграничную командировку.
В Кременец я прибыл без приключений. Быстро разыскал Чайную улицу и двухэтажный дом, над которым золотом сияла вывеска: «Большой Гранд-отель». Кременецкий «Гранд-отель» оказался довольно грязным постоялым двором. Был уже вечер, я снял номер и заночевал.
Утром я спустился в «гостиную», уселся за столик, на котором лежали старые журналы, и, как мне было указано, принялся ждать газетчика. Вот и он… По что такое?! «Петрович» говорил о старичке еврее, а это молодой парень и к тому же русский. Быть может, здесь что-нибудь случилось, и этот газетчик заменил прежнего? Или газетчиков тут двое?
Заговорить ли с ним? Сказать ли пароль? Нет, нельзя…
До самого обеда я сидел как на иголках, делал вид, что с интересом просматриваю «Живописное обозрение» и «Ниву» «времен очаковских и покоренья Крыма». Двери гостиницы хлопали, то и дело входили и выходили какие-то люди; некоторые с любопытством косились на меня. Я нервничал, мне уже начинали мерещиться шпики.
Наконец дверь хлопнула в очередной раз и в комнате появился человек с кипой газет под мышкой. Ура! Достаточно мне было взглянуть на него, чтобы, понять: это тот самый! Маленький, сухонький, сутуловатый старичок, кряхтя, свалил свою ношу на стол и сказал, потирая поясницу:
— День добжий, пане… Ох, заныли мои стары кости!..
На старике был потерявший всякий цвет картуз, потертое мешковатое пальто и глубокие резиновые калоши.
Все так же охая, старик принялся разбирать и раскладывать газеты, что-то певуче бормоча себе под нос.
— Послушайте, господин, — я сам почувствовал, что произнес это чересчур весело, — когда здесь получатся сегодняшние «Московские ведомости»?
Не бросая своего дела, старичок вскинул на меня остренькие выцветшие глазки, словно воткнул два буравчика:
— А что пану так интересно в «Московских ведомостях»?
Ответ был верный!
— Там должно быть объявление насчет одной службы…
— Так вам-таки да придется любоваться нашим местечком цилый тиждень…
Все в порядке!
Старик собрал оставшиеся газеты, оглянулся вокруг и, понизив голос, назвал мне улицу.
— Пусть пан приходит туда через два часа. Я там пана встречу.
И, прихрамывая, охая, растирая поясницу, старичок удалился.
Кременец являл собою в те времена типичный образец заштатного городишки Юго-Западного края. Основной его приметой была неописуемая грязь. И кривые улочки, где ютились жалкие хибарки еврейской и украинской бедноты, и улицы посолиднее, застроенные ладными домами местной «знати», знали одно-единственное «покрытие» — вязкую, непролазную черноземную хлябь.
Городок раскинулся на склоне холма, и казалось, будто весь он, со всеми своими улочками и переулками, с домишками и развалинами старой крепости, с корчмами и церковью, костелом и синагогой медленно сползает вниз по толстому слою густой, жирной грязи.