Так прошли три-четыре «привольных, веселых» дня, показавшиеся мне годом.
Наконец вечером Грицько мне сказал:
— Ну, готовьтеся. Сегодня, пид утро, пийдемо.
Григорий объяснил мне, что в этих местах вдоль границы сплошной полосой тянется мелкий кустарник. Между кустарником и линией кордона — просека-тропа, по которой расхаживают часовые.
Как только начало темнеть, я заторопил своего провожатого. Грицько повел меня в сторону от села и его околицы с воинским пограничным постом. Под большим деревом мы остановились.
— Ждить тут, — шепотом сказал мне Грицько. — Я пийду на ту сторону. Як тилько побачите огонек серника — идить до менэ. Осторожно, но швыдко. Разумиете?
Грицько пропал в темноте. Неужели через несколько минут я буду за рубежом, вне опасности, и все передряги последних недель останутся позади?!
Напряженно вглядываюсь во мрак. Ничего… «А если Грицько обманул?! — ожгла мысль. — Что я тогда стану делать?..»
И вдруг в кромешной тьме блеснул слабый огонек. Словно каменная гора свалилась у меня с плеч. Не обманул Грицько, честный контрабандист!
Я опрометью бросился вперед и оказался на открытой широкой просеке. Пригнувшись, стремительно рванулся в сторону сверкнувшего огонька. И на всем бегу с шумом, который показался мне оглушительным, полетел куда-то вниз…
Я очутился по грудь в холодной воде, в широком и довольно глубоком рву. Часовой открыл пальбу.
Проклиная все на свете и прежде всего моего проводника, я с трудом перебрел через ров и, промокший до нитки, вылез на «берег».
Грицько оказался совсем рядом.
— Эх, хлопче, хлопче!.. — виновато шептал он. — Який я дурень! Забув тоби сказаты, шо туточки вода… Ах ты, боже ж ты мий! Ну, ничого, зараз пийдемо до хаты, там пидсохнешь. Выпьешь горилки, все будет гарно.
В полной темноте мы добрались до австрийского местечка Броды. Грицько шел уверенно, как по своему селу. Так же уверенно, по-хозяйски, постучался в двери.
Здесь встретили нас как нельзя более радушно. Хозяева были, как видно, австрийские коллеги Грицька по профессии. Мне дали во что переодеться, мокрую мою одежду повесили у печки сушить, накормили, напоили.
Я все еще беспокоился, не выйдет ли осложнений из-за произведенного мною во рву шума, не сообщат ли русские пограничные власти австрийским о нарушителе границы, не задержат ли меня в Австрии. Меня прямо-таки подняли на смех:
— Шо ты, хлопче! Кто там про тэбе сообщать станет! Российска охрана тильки рада, шо ты благополучно через кордон перемахнул. Разве тильки чарку горилки за тэбе випьет…
— А чего же он тогда стрелял?
— А як же! Для виду. Вин же обязан кордон сторожить…
ЛЬВОВСКАЯ ШКОЛА БОМБИСТОВ
За ночь я отлично выспался. Утром рассчитался с Грицьком, простился со всеми и, провожаемый искренними пожеланиями удач и счастья, двинулся на станцию.
Было часов девять утра. На вокзале уже собралось порядочно народу. Ждали поезда.
Так вот какая она, эта таинственная заграница? Мне представлялось, что за рубежом все не такое, как дома, в России. А оказалось, что первый заграничный город Броды ничем, ну, ровнехонько ничем не отличался от российских городков и местечек Юго-Запада. Те же домишки, та же грязь, те же обязательные костел и синагога, те же украинцы и евреи, тот же язык. Такая же станция железной дороги с неизбежным жандармом на перроне.
Хоть Грицько и его австрийские приятели уверяли, что здесь мне ничто не грозит, я все же был настороже. Я отлично понимал, что не только в России имеются представители такой «приятной» профессии, как «шпик» и «филер», и что австрийские власти вряд ли с особенным энтузиазмом отнесутся к школе бомбистов.
Иной раз у меня прямо-таки дух захватывало: где это очутился я, двадцатилетний малограмотный парень из далекой уральской глуши? Что привело меня, знавшего толком лишь родной завод, сюда, в чужую, незнакомую страну? Какая сила заставила преодолеть на пути все трудности и невзгоды?
Твердая вера в лучшее будущее, воля к победе великого рабочего дела — вот как называлась эта сила.
Да и молодость и здоровье помогали переносить все тяготы, выпадавшие на долю профессионального революционера.
Подошел поезд. Я забрался в вагон — он резко отличался от знакомых российских вагонов. Никаких полок в нем не было. Пассажиры сидели на скамьях, причем каждое место было отделено от соседних красиво изогнутыми перегородками от головы пассажира до самого сиденья. Сидишь и не видишь соседей. Только напротив маячит без конца одна и та же физиономия. Едешь словно в своеобразной одиночке! Ни разговоров, ни обычного нашего русского вагонного веселья с его быстрыми знакомствами, симпатиями, общими чаепитиями и знаменитым «козлом». Чинной и скучной оказалась железнодорожная заграница.
Сел я в это кресло и худо ли, хорошо ли, но доехал в конце концов до города Львова, или, как он тогда официально назывался в Австрии, до Лемберга. Вышел на вокзальную площадь, огляделся. Вот это действительно уже самая всамделишная заграница! Большие дома с островерхими крышами, суровые, устремленные ввысь церкви, всюду непонятные надписи и совсем не похожая на нашу публика.
Наняв извозчика, я назвал ему адрес.
Из всего увиденного в этот день во Львове меня, пожалуй, больше всего удивил именно извозчик и его экипаж. Сам возница в цилиндре и престранном пиджаке, какого я раньше никогда не видывал: сзади хвост, а спереди нечего даже подпоясать; теперь у нас так одеваются только дирижеры. Восседал он на высоченном облучке, по обе стороны облучка — фонари. Сбоку, вставленный в специальное приспособление, торчит кнут — длинная, аршина в три палка с коротеньким ремешком. Экипаж большой, в него свободно усаживаются шесть человек в два ряда, лицом друг к другу.
Я нашел нужный дом, дернул за проволочку звонка. Вышла молодая девушка в наколке и передничке: видно, прислуга. Коверкая русский язык — мне казалось, что иностранцам так понятнее, — я спросил:
— Тут жить руссишь?
Девушка впустила меня, захлопнула дверь и вышла. Через минуту появился среднего роста, коренастый молодой человек. Его длинные русые волосы были гладко зачесаны назад, с красивого лица прямо на меня смотрели умные, с лукавинкой глаза.
— Ксенофонт просил вас показать мне город, — тихо сказал я, не отводя взгляда.
— Но сегодня плохая погода. Сделаем это послезавтра, — ответил незнакомец.
Наконец-то! Наконец-то все мытарства позади! Я не сдержался и сжал товарища в объятиях. Парень я был не из слабых, и не будь он тоже крепким хлопцем, наверное, был бы основательно помят.
— Ну-ну, поосторожнее! А то останетесь без преподавателя. — Он крепко пожал мне руку. — Николай Козлов, — назвал он себя.
Кажется, уже после революции я узнал подлинное имя руководителя и инструктора Львовской партийной школы бомбистов — Николай Павлович Бородонос. В 1906 году в Киеве он возглавлял мастерскую бомб на Жилянской улице, в том самом доме, где я жил на конспиративной квартире. Потом Николай Козлов перевез эту бомбовую мастерскую в Ростов-на-Дону. Жандармам удалось напасть на след лаборатории, замаскированной под «Техническую контору», и они попытались арестовать Козлова и его товарища Усенко. Однако боевики метнули в жандармов две бомбы и скрылись.
И вот теперь этот спокойный, изящный, с иголочки одетый человек, похожий скорее на светского франта, чем на боевика, обладавший невозмутимо хладнокровной отвагой, заведовал Львовской школой.
Мы как-то сразу понравились друг другу, и эта взаимная симпатия сохранилась до конца нашего совместного пребывания во Львове.
Из курсантов я приехал первым.
— Что ж, будем ждать остальных. Надо набрать человек десять-пятнадцать, — сказал Николай. — Ну, а как добирались?
Я махнул рукой и поведал ему, с какими приключениями переходил границу.
— Это уж киевляне виноваты. Разве так доставляют людей! — возмутился Козлов. — Сегодня же отправлю письмо в Южное бюро…
И он растолковал мне, как в идеале полагается перебрасывать подпольщиков за кордон.
— Прежде всего на каждом этапе должен находиться специальный агент. Он обязан лично доставить вас до следующего этапа. Вы никого не знаете, кроме этого агента. Переговоры с контрабандистами, расчеты с ними — это его дело. А границу разве так переходят?! Проводник должен взять у постового в залог затвор от винтовки и отдать вам, а после благополучного перехода возвратить солдату только вместе с условленной мздой. Такая система дает полную гарантию безопасности. А как вы перебирались, это, знаете… Еще хорошо, что все обошлось.
Николай тут же, при мне, написал в Киев, и следующие курсанты ехали уже «по правилам».
Гостиница, куда Козлов устроил меня на житье, была небольшой и очень уютной. Меня проводили на второй этаж и показали номер. Он мне очень понравился. Никогда еще не доводилось мне жить в такой просторной, чистой и светлой комнате.
Хозяин, высокий, изысканно вежливый рыжеусый поляк с блестящим, словно только что отлакированным пробором, самолично познакомил меня с порядками, показал все места, которые могли мне понадобиться. Потом, вынув записную книжечку и тоненький карандашик, притороченный к ней золотою цепочкой, он справился:
— В котором часу пан изволит ложиться спать?
— Это зачем же вам? — несколько подозрительно спросил я. — А может, я всю ночь буду с девками гулять?
— Как пану угодно, — с готовностью согласился хозяин. — Но ведь не можно же, чтобы пану было холодно в постели…
Хозяин вовсе не намеревался вторгаться в мою личную жизнь. Мягкий львовский климат позволял не отапливать помещение и вместо этого в гостинице согревали постели специальным лотком с горячими угольями. Горничная засовывала лоток под одеяло перед тем как жилец ложился спать.
Я родился и рос в бедной семье. Спали мы с братишками вповалку прямо на полу. Не было даже никакого тюфяка, а о существовании простынь мы и не знали. Подстилкой нам служило тряпье из старой, изношенной одежды. Вместо подушки в головах лежал холщовый мешок, набитый не перьями или пухом, а охлопьем — негодными остатками льняной пряжи. Укрывались мы самотканой дерюгой, одной на всех. Работа и жизнь в подполье тоже не баловали меня комфортом. А тут вдруг чудесная комната, мягкая перина, белоснежные, хрустящие простыни, и, как венец всего, эта самая медная грелка!..