— С мастерской бомб придется немного повременить, — сказал мне Михаил Кадомцев. — Отправляйся снова в Киев, во что бы то ни стало разыщи кого-нибудь из работников Южного бюро, выясни, что произошло. Через бельгийские связи нам известно, что оружие было закуплено и отправлено. Требуй пистолеты или обратно деньги. Имей в виду, что по условию на каждый браунинг полагается четыре обоймы с патронами и еще по сто штук патронов отдельно. Понял?
— Понять-то я понял…
— Устал? — перебил меня Михаил. — Понимаю. Чувствую. Но, брат, кроме тебя посылать сейчас некого. К тому же, может, придется ехать за границу. А ты на кордоне связи уже имеешь, южнобюровцев лично знаешь, за границей, говорят, чувствуешь себя как рыба в воде.
— Какое там рыба в воде!.. — махнул я рукой.
— Ну, все-таки… В общем — собирайся, товарищ Петруська, сегодня же в путь.
…Путешествие началось без приключений. Несколько раз в дороге я менял билеты, чтобы не привлекать внимания: к пассажиру, ехавшему издалека, шпики всегда присматривались пристальнее.
Вот и Киев. Летний, июньский, он был пышен и праздничен в яркой зелени своих каштанов, в ослепительном блеске церковных куполов, в тяжелой серебристой ряби старика Днепра. Мать городов русских встретила меня многоязыким гомоном вокзала, звучала русская, украинская, польская, еврейская речь; потные греки таскали свои широченные плоские ящики со всякой церковной галантереей — крестиками, иконами, нарисованными на кипарисовых дощечках, тонкими свечками, — распространяя аромат ладана и кипариса. Сразу за вокзалом, на площади, раскинулся цыганский табор. Ржали кони, свистели бичи, звенели мониста цыганок, мельтешили, вызывая головокружение, их пестрые платья и шали. И отсюда же вливался в улицы бесконечный поток паломников-богомольцев, стремящихся со всех концов матушки России в Печерскую лавру.
Явка у меня была в тот же магазин на Фундуклеевской, к Фортунатову. Вот и магазин. Я вошел в длинный торговый зал. Окинул взглядом прилавки — «Лохмача» нет. Кто же вместо него? Медленно двинулся вдоль прилавка, делая вид, что рассматриваю книги, и незаметно вглядываясь в лица приказчиков: не подскажет ли обостренная нелегальной жизнью интуиция, с кем из них можно заговорить. Мое внимание привлекла одна из девушек-продавщиц. По одежде и манерам ее можно было принять за курсистку. Знакомое лицо… Как будто я видел ее у Фортунатова в прошлый приезд… Я решился:
— Здравствуйте. Вы не присоветуете купить что-нибудь занимательное?
Продавщица внимательно посмотрела мне в лицо и улыбнулась.
— Я вас знаю, вы уралец. Мы виделись прошедшей зимой. Я жена Евгения.
— А где он сам?
— Его на днях… арестовали, — вздохнула она. — Надеюсь, долго не продержат, за ним нет ничего. Но вот остальные, кажется, сели прочно…
— Что, все?!
— Почти… А те, кто на свободе, вынуждены прятаться. Уж очень полиция неистовствует, прямо на пятки наступает… — Она положила на прилавок несколько книжек и, сразу переменив тон на «приказчицкий», громко продолжала: — Вот, посмотрите, будьте любезны. Думаю, они вам понравятся. — Мимо нас проходил толстый господин в котелке и черном пальто. Девушка промолчала, глядя, как я, изображая крайнюю степень заинтересованности, перелистываю книжонки. — Остался из всего Южного бюро «действующим» только наш художник, — вполголоса продолжала она. — Я свяжу вас с ним. Он работает в иконописной мастерской. Там и живет. — Продавщица выписала мне чек на одну из книжек.
Я заплатил, получил покупку.
Очаровательно улыбаясь, женщина шепотом назвала мне адрес и пароль.
Я еще прошелся по магазину, для отвода глаз купил у другого продавца нравоучительную брошюрку «Пятачок погубил» и ушел.
Расспрашивать мне не хотелось, и лишь к обеду я, наконец, стоял перед вывеской: «Иконописная мастерская Афанасия Симеонова».
Вошел. Мастерская как мастерская — мольберты, краски, кисти, готовые иконы без рам и в рамах, иконы в киотах, украшения, альбомы образцов. Навстречу мне поднялся молодой человек с кистью и палитрой в руках. Длинная темно-русая шевелюра, бархатная блуза, на шее небрежно повязан не то шарф, не то галстук — наружность типичного «свободного художника» тех времен.
— Мне бы надо Трофима…
Юноша окинул меня веселым взглядом:
— Трофим уже здоров. — Ответ на пароль был верен. — Идемте к нему. — Он повернулся и широкими шагами направился к двери в конце мастерской.
В глубине дома оказался небольшой кабинет, в котором были еще два выхода, что, с конспиративной точки зрения, очень удобно.
— Присаживайтесь. Здесь мы можем говорить спокойно, — произнес «свободный художник», закурил и выжидательно замолчал.
— Я с Урала. У нас была хорошая связь с Южным бюро, но…
— Что касается Южного военно-технического бюро, то из его состава продолжает функционировать лишь ваш покорный слуга, — развел руками хозяин. — Да и то не знаю, надолго ли. Помогает мне, как вы убедились сами, супруга «Лохмача». И хорошо помогает. Без нее вы ко мне не добрались бы. Что привело вас в наши края?
Я объяснил.
— Н-да… — протянул художник. — Видите ли, официально, как член бюро, я ничего о вашем оружии не знаю, сведений мы не получали. Но по слухам мне кое-что известно. Пистолеты и патроны из Бельгии были доставлены во Львов, это определенно. Но дальше уже начинается туман: у кого они находятся, какова их дальнейшая судьба, — понятия не имею! Связи порваны, контакт с контрабандистами не восстановлен. Товарищ «Черт», ведавший всеми этими делами, тоже арестован. Остался только человек, на котором лежит непосредственная переброска оружия через границу. Его тоже нарекли «Чертом» — чтобы сбить с толку полицию. Новый «нечистый» не совсем наш — колеблющийся, из анархистов. И сейчас он, видимо, с ними связан. Но выбора у нас покуда нет.
— А как мне найти этого вашего фальшивого «Черта»! — спросил я.
Художник развел руками.
— Помочь вам очень трудно. Моя специальность — внутренние связи, явки и типография. И к «Черту» путей у меня нет.
— Как же быть? Попробовать через анархистов?
— А у вас есть связи с ними?
— Есть. — Я рассказал ему свою кременецкую историю.
— Ну, тогда, дорогой товарищ, вам и карты в руки! Разыщите своего кременецкого молодца, а через него, я уверен, найдете и нашего «Черта»!
Я остался в мастерской обедать. За обедом, с аппетитом уписывая жирный украинский борщ, хозяин со смехом рассказывал, как ловко под «крышей» мастерской они устроили типографию.
— Мастерская наша процветает. Клиентура у нас обширная. Заказчики нами довольны, хвалят за аккуратность. Мы всегда работу сдаем в срок. — Художник улыбнулся, потом посерьезнел и, с притворным сокрушением вздохнув, проговорил: — Единственно, что нас тревожит, — конкуренция-с… Лавра мастерскую держит. Богатую. В разные магазины товар поставляет, и своя лавка у них есть. Поперек дороги мы монахам стали-с. Злобятся они на нас, что заказчиков отбиваем, а что же делать, ежели работа наша отменная! Закажите, сударь, образок у нас, не пожалеете. Вот, могу предложить святого Николая-угодника в серебряном окладе-с. Останетесь довольны-с. — Он фарисейски поднял глаза горе́ и тут же, не выдержав роли, озорно расхохотался. — А тем временем под этой вывеской наша типография листовочки и книжечки печатает.
— Сколько же у вас богомазов?! — удивился я. — Ведь множество икон вам делать приходится!
— Вот в том-то и штука! — прищелкнул языком художник. — Один я пишу, и то для отвода глаз.
— Как так?
— А очень просто. Клиенту показываем образцы икон, альбомы, образчики рам и киотов. Рядимся. Потом берем задаток. Заказчик уходит, а кто-либо из нас отправляется по «божественным» магазинам искать подходящее. Купим — тогда наш мастер ризы меняет, переделывает, комбинирует. — Иной раз в лавровской мастерской иконы приобретаем, — художник прыснул, чуть не захлебнувшись борщом. — Ежели бы только монастырские богомазы знали, что мы конкуренцию за их счет поддерживаем!..
— Здорово! А типография как?
— Работает! Недавно в бюро спор вышел. Нам анархисты один заказ дали, три небольших брошюры отпечатать. Члены бюро чуть не поссорились. «Как, — говорили одни, — анархистские книжонки печатать? Мы с анархизмом воюем, разоблачаем, а тут вроде как бы его распространять!» — «Так за деньги же, — возражали другие. — Средства нам для работы ведь нужны? Нужны! А что касается анархистов, так мало ли на что приходится идти! Если следовать вашей логике, тогда давайте бросим и иконописную мастерскую: ведь Маркс сказал, что религия — опиум для народа. К тому же, если не у нас, так анархисты в другом месте свои брошюры тиснут». В конце концов заказ от анархистов взяли. Теперь мы с деньгами. С полицией мы в дружбе: околоточного, как положено мастеровщине, частенько зовем к обеду, подносим водочки. Отгораживаемся от охранки его широкой спиной. — Художник вздохнул. — Так вот и живем. Как муравьи: строим, строим свою кучу, потом появится жандармский сапог и одним ударом развернет ее всю. А уцелевшие снова терпеливо строят…
Я переночевал в мастерской, среди икон и киотов, а утром сразу отправился к поезду.
Из Дубно невозмутимый балагула довез меня прямо до знакомого кременецкого «Гранд-отеля». Я снял номер и, полусъеденный клопами, вышел на следующее утро навстречу старику газетчику.
Мне повезло, мы тут же встретились, и он сразу ответил на мой пароль. Я немедленно приступил к делу: время не терпело.
— Где я могу найти Яшу?
— Анархиста Яшу, пане? — удивился газетчик. — Зачем пану Яша?
— Нужно по одному делу, — уклончиво отвечал я.
— Ну, добже. Не хочет ли пан повидзеться с Яковом в той хате, куда Грицько приезжает?
— Хорошо. Когда?
— Як вечор наступит. — Он вдруг тоненько засмеялся — вернее, захихикал: — Знает ли пан, як той раз он их напугал? О, добже, добже напугал!
— Так вечером? — не очень вежливо перебил я: мне ни к чему были долгие разговоры в людном месте.