Арестант был немногим старше меня, на руках его поблескивали кандалы. За что же везут его в далекую Сибирь? Что он такое сделал?!
Поезд стоял долго: видно, паровоз набирал воду. Мы не отходили от вагона.
— Эй, парень! — крикнул мне конвоир. — Вот ты, ты! А ну-ка, перейди на ту сторону поезда.
Решив, что здесь стоять не разрешают, я послушно полез под вагон. Едва выбрался из-под него, как меня поманил к себе другой часовой. Осторожно оглядевшись по сторонам, он прошептал:
— Тебе студент велел книжку передать. Спрячь, спрячь ее получше. Он наказал тебе ее прочитать, только никому не показывать. Слышь? А то и тебя и других, кто читать ее станет, тоже в тюрьму посадят. Понял? Даже могут покатать в бочке с гвоздями.
Видно, очень еще по-ребячьи я выглядел, если конвоир решил так меня припугнуть.
Я был ошеломлен: за книжку в тюрьму?! Что же такое написано в ней?! Я спрятал ее за пазуху и, боязливо озираясь, дал стрекача подальше от поезда.
Теперь подарок арестованного студента занимал все мои мысли. День тянулся медленнее обычного — мне хотелось скорее оказаться дома, чтоб прочесть страшную книгу.
…Прошло больше месяца. Я чуть ли не каждый день украдкой извлекал книгу из своего «тайника» на сеновале и добросовестно пытался ее читать. Однако, увы, я ровным счетом ничего не понимал. Так и не одолел я своей первой нелегальной книги.
В нашем хоре пел бас — токарь механического цеха Вася Чевардин. Среди рабочих Вася слыл смелым парнем: когда хотели с чем-нибудь обратиться к инженеру или управляющему, всегда просили пойти Васю Чевардина.
Про Васю еще шепотом поговаривали, что он, мол, всем хорош, да одна беда: не любит царя и даже, видать, не верит в бога!..
К Васе Чевардину я и надумал пойти с книжкой: может, объяснит, о чем в ней пишут.
Однажды вечером после спевки я позвал Васю в укромное местечко и, вытащив книжку из-за пазухи, показал ему.
Вася перелистал ее и спрятал во внутренний карман пиджака.
— Откуда она у тебя?
Я все ему рассказал.
— Только, пожалуйста, никому не говори про нее, а то нас обоих посадят в тюрьму или покатают в бочке с гвоздями.
— Я-то не скажу, — засмеялся Вася. — Вот ты не разболтай!
Через некоторое время Вася сам после спевки отозвал меня в сторонку.
— Ты доктора Модестова знаешь?
Я знал доктора Модестова, одного из представителей немногочисленной медицинской корпорации тогдашнего Сима.
— Вот тебе записка, — продолжал Вася. — Отнесешь ее к Модестову. Только, смотри, никому не рассказывай, что я тебя послал.
Для Васи я выполнил бы все что угодно.
— Только иди попозже, когда стемнеет.
Доктор жил во втором этаже. Я поднялся по чистенькой деревянной лестнице и дернул красивую медную ручку. Дверь была заперта. Это меня удивило — дома рабочих никогда не замыкались. Почему же замыкается доктор Модестов?
Я негромко постучал. Зашаркали туфли, и дверь приоткрылась.
— Тебе что? — Пожилая, очень чисто одетая женщина оглядела меня с ног до головы.
— Мне доктора… господина Модестова…
— Доктора?! — в голосе женщины прозвучало удивление. — Ну, зайди, обожди здесь.
Она удалилась, и через минуту быстрой энергичной походкой в прихожую вошел хозяин квартиры. Он был невысок, коренаст. Его рыжеватые волосы и усы слегка вились. Я впервые видел Модестова так близко, и мне очень понравились его глаза — голубые, добрые и умные. Я снял картуз, вынул из-за картонного ободка записку и отдал доктору. Он улыбнулся, ласково похлопал по плечу и сказал:
— Подожди меня пять минут, юноша. Я скоренько. — И исчез так же быстро, как появился.
Я огляделся. Красивая темная мебель, зеркало, ковер на паркетном полу, замысловатой формы лампа под потолком. Я и не заметил, как хозяин вернулся.
— Что, ориентируешься? — спросил он и, видя, что я его не понял, поправился: — Знакомишься с обстановкой, то есть? Правильно, в новом месте всегда надо хорошенько оглядеться. Запомни, юноша, это. Ну, Васину записочку я прочитал. Раздевайся, дружище, да пойдем-ка в дом.
Мы вошли в просторную столовую. Над столом, покрытым расшитой какими-то невероятными цветами скатертью, горела лампа под шелковым оранжевым абажуром, освещая сидевших вокруг пятерых рабочих нашего завода. На столе весело и уютно шумел большой, ярко начищенный медный самовар, стояли закуски, варенье, сахар.
— Садись, ешь, пей чай. Небось еще не ужинал?
Я страшно конфузился — мне никогда не приходилось видеть такого великолепия. Уселся на краешек стула, но к чаю не притрагивался.
— Ну, что же ты?
— Да я ужинал, не хочу, спасибо.
— Ну, ну, не стесняйся, чувствуй себя как дома.
Рабочие рассмеялись.
— Он и чувствует себя как дома, — сказал один из них. — Привык не жрать, в избе-то хоть шаром покати. Кушай чай, Ванюшка. Доктор свой, хороший человек.
Я и вправду почувствовал себя хорошо и спокойно, словно давно знал доктора и рабочих, собравшихся у него, словно мне не впервой бывать здесь, в этой уютной и гостеприимной квартире, с этими хорошими, доброжелательными людьми. Я налил чай из чашки в блюдце и стал потихоньку дуть на него и прихлебывать. А гости продолжали разговор. О чем же они говорили? Слова были все как будто русские, знакомые, а разговор непонятный, как та книжка, которую подарил мне студент-арестант.
Потом доктор Модестов подсел ко мне и по-дружески стал расспрашивать, как я живу, отчего так плохо одет, хуже, чем другие рабочие, нравится ли мне петь в хоре, большая ли семья, кто работает… Впервые образованный человек, по моим тогдашним понятиям «господин», беседовал со мною как равный с равным, и я чувствовал, что вопросы его — не простая вежливость или желание войти в доверие, нет доктор Модестов искренне интересовался мною, Ванюшкой Мызгиным, простым, малограмотным рабочим парнем, моей жизнью, моими горестями, моими надеждами и мечтами.
— Значит, у вас работают трое — отец, ты и мать? Так? И все же вы не сводите концы с концами! А вот у управляющего заводом ты бывал?
— В саду только.
— Это где у него оранжерея?
— Да.
— Оранжерея и дом огромный, и сад, и конюшня — богато живет ваш управляющий. А кто из его семьи работает?
— Да он один.
— Как же так выходит?! Почему же это он один получает во много раз больше, чем вы трое?!
— Так ведь он ученый, а мы неграмотные. Да тятя еще сильно пьет.
— Почему же твой отец и ты неграмотны? Вы, может, не хотели учиться?
— Так на что же учиться? Денег-то нет у нас, а без денег не выучишься.
— Вот видишь! И батька твой, наверно, не с радости пьет. А знаешь, почему все это так получается? Почему одни словно сыр в масле катаются, бездельничают, а другие, как ты, как твой отец, вот как они, — он указал на своих гостей, — как все рабочие, изнемогают от тяжкого труда, а едят один черный хлеб да щи, и то не досыта? Потому что ни тебе, ни отцу, ни другим мастеровым людям не отдают все заработанные деньги. Большую часть этих денег прикарманивает хозяин. Он пользуется тем, что завод — его, машины, печи — все его. Что хочет, то и делает. Тебе не правится — вон на улицу, и подыхай с голода.
— Что же делать-то?
— Что делать? Нужно сделать так, чтобы все рабочие поняли, в чем неправильность такой жизни, чтобы они объединились все вместе и отобрали у богачей заводы, — все должно принадлежать тем, кто трудится. Надо отобрать у богачей, у царя власть. Тогда можно будет сделать так, чтобы все люди жили счастливо. Это очень трудно. Много понадобится сил, много потребуется жертв. Ведь против нас и армия, и полиция, и царь, и богачи по всей России. Но мы все равно победим, потому что мы правы.
Долго еще беседовал со мной в тот памятный вечер доктор Модестов.
Когда я возвращался домой, у меня кружилась голова от новых, незнакомых, удивительных мыслей. Далеко не все стало мне тогда понятным. Неужели это правда, что я, Ваня Мызгин, один из тех, чье имя рабочий класс, чья сила и воля должны принести счастье всем людям на земле?! «Есть такая песня — «Интернационал», — вспоминал я слова доктора. — Это гимн рабочих всех стран. В нем поется: «Никто не даст нам избавленья — ни бог, ни царь и не герой. Добьемся мы освобожденья своею собственной рукой…»
Своею рукой!..
Я остановился и внимательно посмотрел на свои ладони — большие, заскорузлые, мозолистые. И мне показалось, что я вижу их впервые, словно открылось в них что-то такое, чего ни вчера, ни позавчера не было. И вдруг я ощутил в своих руках огромную, могущественную силу, которой подвластен весь мир!..
Так я вошел в социал-демократический кружок. Мы собирались, беседовали, читали книжки, в которых объяснялось, отчего несправедливо все устроено в жизни и как надо все переделать. Понемногу я начинал понимать это лучше и лучше.
Постепенно члены кружка стали относиться ко мне все с большим доверием. Вскоре поручили распространить листовки.
— Смотри, Ваня, если тебе не повезет и ты когда-нибудь попадешь в лапы к полицейским, — держись крепко, — говорили мне. — Хоть станут тебя бить, мучить — держись, не выдавай товарищей. Никогда не забывай, что нет таких испытаний, которые нельзя было бы вынести за нашу великую идею.
Так прошли лето, осень. Наступила зима. На одном из собраний нашего кружка я увидел молодого инженера Малоземова, недавно прибывшего на Симский завод. После собрания Модестов попросил Малоземова и меня задержаться.
— В кирпичном цехе много молодых рабочих, — сказал доктор, — а своих людей у нас там нет. Надо устроить так, чтобы Ванюшу надзиратель на раскомандировке назначил в кирпичный цех. Пусть он там поработает, заведет связи.
Вскоре я работал уже в кирпичном цехе. В нем выделывали огнеупорный кирпич для доменных и мартеновских цехов трех заводов, принадлежавших нашему хозяину. Среди рабочих было очень много женщин — для них этот адский труд был особенно невыносим. Огнеупорная глина мокла в огромных ларях. Две женщины должны были накидать на пол пудов шестьдесят этой сырой глины, разровнять ее нетолстым слоем, добавить, сколько полагается, мелкодробленого кремня, а потом целый день босыми ногами месить ледяное тесто, пока оно не превратится в однородную массу. Затем женщины просеивали ситами мелкий бус, в этой пыли катали комку до размера кирпича и складывали ее возле формовщика. Наконец в обязанность женщин входило натаскать в ларь мерзлой глины и залить ее водой. И за весь этот нечеловеческий труд работница получала в день двадцать копеек.