Ездил и я.
Однажды случай спас меня от, казалось бы, неминуемого ареста.
Совет Уфимской дружины поручил мне ознакомить с нашими бризантными бомбами большевиков-самарцев. Время выбрали неудачное — незадолго до этого в Самаре прошла полоса обысков и арестов, полиция действовала очень активно, и скрываться от слежки было трудно. Мы собирались в лесу, принимая тщательные меры предосторожности. Тем не менее охранке удалось напасть на наш след. Постовые вовремя успели нас предупредить. Я прервал занятие, и мы разбрелись по заранее установленным маршрутам.
Вечером от хозяина конспиративной квартиры, сочувствовавшего нам местного адвоката, я узнал, что все обошлось благополучно. Полицейским не удалось никого арестовать. Но одно событие, о котором стало известно на следующий день, резко осложнило положение: выяснилось, что двое моих учеников задушили попавшегося им по дороге из лесу шпика.
Ребятам пришлось перейти на нелегальное положение, и Самарский комитет переправил их в Баку. Занятия мы вынуждены были прекратить. Я сразу же вернулся восвояси.
Поезд приходил в Уфу часа в четыре дня. Как полагается, сначала я отправился на явку. Там мне должны были сказать, где, с кем и когда встретиться и что делать дальше.
Наша явочная квартира на Казанской улице, между Пушкинской и Успенской, имела очень удачную «крышу»[1], она была «загримирована» под небольшую портновскую мастерскую. Ведь в мастерскую можно прийти кому угодно и когда угодно, это не вызовет никаких подозрений. «Хозяйкой» там числилась Стеша Токарева, «мастерицами» работали члены нашей боевой дружины сестры Тарасовы — Люба и Катя, иногда и Вера.
«Мастерская» находилась во дворе, во внутреннем флигеле, как раз напротив ворот. У нас было условлено так: если у крыльца флигеля стоит ведро — входить в «мастерскую» нельзя, если ведра нет — все в порядке. С какой стороны улицы ни подойдешь к воротам, всегда хорошо видно крыльцо нашей конспиративной квартиры.
По дороге я завернул в кондитерскую и купил три французских булочки. Приказчица положила мне их в какой-то яркий пакетик и перевязала цветной ленточкой.
Дохожу до знакомых ворот, вижу — ведра у крыльца нет. Значит, все спокойно, можно входить.
Минуя сенцы, распахиваю дверь и… превращаюсь в соляной столб. В комнате полно полиции. Обыск!
Все уставились на меня. Городовые — знакомые все лица! — оцепенели: видно, не позабыли, как боевики ведут себя в таких переделках.
Наши девушки тоже стоят бледные как полотно; после они признавались: боялись, что я тотчас открою стрельбу. Вскипает злость: «Какого черта не выставили ведро?!»
Молнией мысль: «Что делать?! Сразу уйти — поймут, что бегство». А с фараонами как со злыми собаками: бежать от них нельзя — покусают.
Спокойно обращаюсь к «хозяйке»:
— Здравствуйте, мадам. — К тому времени я уже вполне овладел «политесом». — Вы обещали мой заказ приготовить к пяти часам.
Стеша успела уже прийти в себя, тоже спокойно отвечает:
— Извините, сударь. Видите, у нас гости, — она кивнула на пристава Бамбурова. — Прошу вас, зайдите завтра утром.
— Хорошо, — говорю. — До свидания. — Поворачиваюсь как ни в чем не бывало и не торопясь шагаю к выходу, а сам так стиснул в кармане рукоятку револьвера, что потом три дня пальцы болели.
Спиной аж до мурашек ощущаю окаменевшие взгляды полицейских. А вдруг бабахнут прямо в затылок?!.
Нет, не посмели.
Прохожу ворота. Вижу, стоят шпик и городовой. Остановят?.. Нет, пропустили! Но осторожно пошли следом.
Голова работает четко. Куда идти? К центру, где полно народу? Но там и полицейских постов более чем достаточно, вместе с оравой «чистой» публики им легко будет меня задержать. Решаю: иду до Пушкинской улицы, по ней к заводу Бернштейна, а оттуда в большой рабочий поселок на берегу Белой и скроюсь среди рабочих.
Покосился назад. На почтительном расстоянии за мной движется уже солидная кучка преследователей.
Я ступаю вразвалочку, не подаю виду, что замечаю их. Сворачиваю на Пушкинскую. На улице много народу: идут с работы и на работу. Вот уже миновал целый квартал, дошел до завода. Скоро, знаю, начнутся овраги, и тогда — ищи ветра в поле!
Полицейских набралась целая толпа. Слышу, начинают заливаться их свистки. Приближаются.
Что за дьявол, почему мне не удается затеряться среди массы так же, как я, одетых людей? Чуть не хлопаю себя по лбу: «Вот дурак! Цветной пакет! Ленточка! У меня же особая примета, словно маяк для фараонов!»
Кажется, дело швах! Придется отстреливаться.
Поворачиваюсь и со злостью со всего размаха швыряю злополучные булки в преследователей. И неожиданный эффект!
— Ложись! — диким голосом завопил кто-то из полицейских. — Бомба!..
Все городовые мигом растянулись на панели, стараясь втиснуть головы в асфальт.
Попадали ничком и прохожие.
Вот так да!..
Ну, теперь только не терять ни секунды! Я развиваю бешеную скорость, и через четверть часа полиция мне уже не страшна: я надежно затерялся в рабочем поселке. Там было много наших товарищей-партийцев, в том числе Илюша Кокарев. Вечером вместе с ним мы добрались до другой надежной квартиры, к Васе Мясникову.
Немного позже к Васе явился Костя Мячин.
Я в лицах изобразил всю историю: сюрприз в «мастерской» у Стеши и мою «схватку» с полицией. В маленькой комнатушке Васи долго стоял оглушительный молодой хохот.
— Везет тебе! — обессилев от смеха и распластавшись на койке, проговорил Илья. — Булки, конечно, здорово тебе подсобили. Как говорится, «хлеб наш насущный даждь нам днесь». Но спасли-то тебя все-таки не они!
— А что же?
— Репутация твоя. Уж очень про тебя в полиции ходит худая слава. Знают: тебе ничего не стоит начать стрельбу или швырнуть в городовых бомбу.
— Вот-вот! — поддержал Мячин. — Ведь я случайно шел по Пушкинской, когда ты булки бросил. Тоже не хуже фараонов об землю брякнулся. Лежу, а сам думаю: «Вот сорвиголова! Своих и то не жалеет!»
— Я же тебя не видел!
— А если бы видел?
— Так это же не бомба была все-таки…
— А если бы бомба?
— Да брось! Ты лучше расскажи, что дальше было.
— Дальше? Полежали мы минут десять. Прохожие понемногу стали подниматься и улепетывать подальше. А я отполз в сторону и наблюдаю, что будет. «Неужели, — думаю, — такая плохая бомба, что не взорвалась?» Ну, тут и фараоны потихоньку встают, отряхиваются. Но к «бомбе» не приближаются, топчутся на месте. Наконец, один — то ли похрабрее, то ли начальство приказало — осторожненько подходит, наклоняется… и принимается отчаянно ругаться. Машет остальным. «Хлеб это! — кричит. — Булки, туды их распротуды!..» Дружки его идут, смотрят, тоже ругаются. Потом человек десять пошли в сторону поселка, а другие захватили булочки и повернули назад — начальству, видно, докладать. Ну, я им не завидую…
Лаборатория наша успешно действовала до августа 1907 года. Может быть, мы благополучно работали бы еще долгое время, но помешало одно обстоятельство.
В тот вечер я шел по Солдатской улице, направляясь к лаборатории. Еще не доходя до перекрестка Приютской, заметил, что у дома Савченко, прижавшись в междуоконном простенке, стоит какой-то субъект. Чтобы он не мог запомнить мое лицо и костюм, я свернул на Приютскую улицу, словно туда и направлялся. Через несколько минут увидел идущего навстречу Васю Мясникова. Обычно, встречаясь на улице, мы, боевики, делали вид, что незнакомы. Но тут, убедившись, что вблизи никого нет, я скороговоркой бросил Васе:
— У дома шпик. Не ходи. Предупреди товарищей, — и как ни в чем не бывало прошел мимо и направился на свою конспиративную квартиру. Оттуда послал связного предупредить совет дружины.
Через час связной вернулся и передал мне распоряжение совета: до особого распоряжения в мастерскую не показывать носа. Одновременно нескольких боевиков послали следить за филерами, чтобы выяснить, что привлекло их внимание к нашему дому.
На другое утро ко мне зашел Мясников и рассказал, что совет решил поскорее «замести следы» лаборатории. Густомесов и Подоксенов успели уже за ночь почти все компрометирующее вынести из дома через соседний двор, особенной слежки, как выяснилось, пока не было.
Но через двое суток полиция внезапно оцепила весь квартал с четырех сторон. В соседнем флигеле начался обыск.
Позже оказалось, что в этом флигеле устроили свою конспиративную квартиру уфимские анархисты. Однако конспиративной назвать эту квартиру можно было только иронически: анархиствующие молодчики вели себя крайне развязно, шумели, громко пели революционные песни, днем и ночью у них толклась куча всякого народу. Нередко устраивались вечеринки с «зажигательными» речами. Это, естественно, привлекло внимание полиции, и она нагрянула к нашим соседям.
Как известно, аппетит приходит во время еды: полицейские, арестовав несколько анархистов, решили заодно обыскать и остальные домишки. В нашей мастерской все еще оставалась часть инструмента и материала. Полиция обрадовалась неожиданной удаче, арестовала Подоксенова и хозяина дома Савченко. Густомесова в лаборатории не застали. Его схватили на следующий день у отца.
По городу прокатилась новая волна повальных обысков.
Арсенал уральских боевиков прекратил свое существование. Но тщательное соблюдение нами конспиративных правил спасло большевистскую боевую организацию от массовых арестов: охранка так никогда и не сумела с достоверностью установить, кто работал в лаборатории. Впоследствии почти всех нас арестовали и судили по разным делам, но никому не было предъявлено обвинение в изготовлении бомб, а ведь это почти наверняка означало петлю. Прокурор не смог доказать виновность в таком тяжелом преступлении даже Подоксенова и Густомесова, и они «отделались» сравнительно небольшими сроками каторги.
Дней пять мне пришлось безвыходно сидеть на конспиративной квартире. А потом я получил новое задание: выследить сборище черносотенцев и разведать их намерения. Дело в том, что уфимские «истинно русские люди», после того как наши боевики пристрелили одного из их главарей, погромщика и убийцу, форменным образом «ушли в подполье». Черносотенцы даже перестали носить свои значки. Собрания они стали проводить тайком в кабаке на углу Аксаковской и Приютской улиц.