Надзиратели вывели меня из конторы — и вдруг застыли по стойке «смирно», приложив руку к козырьку. Навстречу нам шагал «сам» начальник Златоустовской тюрьмы.
— Кто такой? — кивнул он на меня.
Старший надзиратель доложил.
— Куда ведете?
— Так что по приказанию господина помощника начальника в кузню. Заковать в ножные кандалы.
— Не надо, не надо, — махнул рукой начальник. — За ним конвой пришел. На допрос его вызывают к уездному исправнику.
Так в течение получаса судьба играла со мной в кошки-мышки. Снова подвели к крыльцу канторы. Сказали: «Подожди».
В это время во дворе гуляли политические, среди них и боевики. Некоторые меня знали.
Мне удалось шепнуть им, что снова иду в участок на допрос к исправнику. На всякий случай ребята завернули в тряпицу кусок хлеба и сунули мне.
На этот раз сопровождать меня отрядили особенно большой конвой — чуть не взвод конных стражников, кучу пеших полицейских. Этот «почетный эскорт» и доставил меня в столь хорошо уже знакомый участок.
Здесь необходимо подробнее описать этот дом.
Как и многие здания в Златоусте, расположенном в неширокой долине меж гор, он был наполовину «вкопан» в склон горы, которая «съедала» с тыловой стороны его первый этаж. Парадный подъезд канцелярии выходил на улицу, другой вход был со двора. Оба они вели в прихожую. За прихожей следовала проходная комната — канцелярия — и затем кабинет пристава. Таким образом, прихожая, канцелярия и кабинет составляли небольшую анфиладу.
Доставивший меня конный конвой и большая часть пешего расположились во дворе участка, несколько городовых остались у парадного крыльца. Меня ввели в прихожую. Двери в канцелярию и кабинет были распахнуты, и мне из прихожей был виден уже знакомый стол у окна, а за столом три человека.
— Клади свое барахло и иди к их благородию, — полицейский указал на дверь кабинета.
Я пошел. В канцелярии почему-то никого не было. За столом в кабинете сидели сам пристав, уездный исправник и еще кто-то. Я заметил, что перед исправником на столе лежит браунинг, а перед приставом — «смит-вессон».
И тут меня осенила шальная мысль: схвачу браунинг, выстрелю и выскочу в окно.
Все мои мышцы напружинились.
Вот мне уже три шага до стола… Один шаг…
Но, видимо, за мной внимательно следили, или выражение лица выдало, что я что-то замышляю, только исправник торопливо схватил браунинг и вскочил.
— Что это ты, братец, так близко подходишь? — исправник посмотрел на меня испытующе и вдруг улыбнулся. — Или секрет у тебя ко мне?
— Нет, ваше благородие, какие у нас с вами могут быть секреты, — ответил я и неожиданно для самого себя, словно очертя голову в омут кинулся, добавил: — Просто хотел с вашим револьвером в окно скакнуть! — И тут же пожалел: «Зачем это я?!»
Против ожидания, исправник, пристав и третий чиновник переглянулись и громко расхохотались.
— Ишь ты какой!.. — протянул исправник. — А ну-ка, иди в таком случае обратно в прихожую. Обожди, пока позовем.
Я молча повернулся и, притворив дверь, вернулся в прихожую.
К моему удивлению, городового там уже не оказалось. Новая сумасшедшая мысль мелькнула в голове.
Я взял фуражку, сунул в карман хлеб и тихо вышел в сени. Чуть приоткрыл дверь во двор — он был полон пеших и конных полицейских. Туда невозможно. Я повернул на парадный подъезд.
На перилах крыльца сидит городовой. Другой, как маятник, ходит по панели. Была не была, попробую! План мой так невероятен, что полицейские себе не поверят, даже если сообразят, что передними арестант.
Я смерил глазами расстояние — до какого переулка ближе, заложил руки за спину и спокойно, медленно стал спускаться по ступенькам. Главное — уверенность и спокойствие…
Не торопясь, не глядя по сторонам, миновал полицейского на крыльце. Прошел мимо другого. Изо всех сил заставляю себя идти тихо, не сорваться на бег. До облюбованного переулка совсем немного… Вполоборота взглянул назад: городовые все так же невозмутимы — один сидит, другой марширует.
Вот и переулок.
Свернул за угол и рванул вперед, словно отпущенная пружина. Дома прямо-таки мелькали по сторонам. До сих пор я уверен: хронометражисты зарегистрировали бы тогда мировой рекорд по бегу.
Вскоре я был у товарища по боевой дружине, Огаркова, который жил неподалеку. Дома у него были одни женщины. Они ужасно перепугались. Старуха расплакалась, а молодые как-то бестолково заметались по комнате, стали рыться в сундуках и в конце концов сунули мне какой-то старенький серый пиджак вместо моего черного и шляпу вместо картуза. Кое-как я переменил таким образом личину. Оставаться здесь было невозможно — с минуты на минуту могла нагрянуть погоня.
— Вы уж огородами идите, — попросила одна из женщин. — Как бы не заметили, что вы у нас были…
Хорошенькая просьба: ведь если меня увидят пробирающимся по задам и огородам, прячущимся — я погиб. Наоборот, надо идти только улицами, спокойно и уверенно.
Выйдя от Огарковых, я миновал винокуренный завод. Отсюда мой путь лежал на гору, а с нее к реке Ай. На берегу реки было наше подпольное зимовье, в котором мы прятали нелегальную типографию. Там почти всегда находился кто-нибудь из партийцев: печатал прокламации или отдыхал. Доберусь туда — спасен!
Вот и гора. По обеим сторонам дороги тянулся плотный молодой кустарник. Дорога словно с трудом пробивалась сквозь эти густые, цепкие заросли.
На половине склона поперек дороги журчит, стекая вниз, к речке, звенящий ручей. Через него переброшен мостик.
Едва я дошел до этого мостика, как слева наперерез мне выскочили четыре всадника. «Облава!» — мелькнуло в мозгу. Сердце не успело еще дрогнуть от неожиданности и испуга, как я инстинктивно, автоматически бросился в заросли, вправо, и что есть сил побежал. Вслед мне треснуло несколько выстрелов. Где-то над головой тоненько пропели пули. Я отчаянно продирался в глубь чащи. Погоня за мной по такой чащобе на конях была невозможна, и стражники стреляли, чтобы собрать к себе других участников облавы и охватить заросли, не дать мне уйти. Спасение в одном — успеть пересечь дорогу до полного окружения.
Я понесся еще быстрее. Худые сапоги то и дело цеплялись за хворост и сучья, мешали бежать. Сбросил сапоги и помчался босиком.
Решив, что ушел достаточно далеко, резко свернул влево. Вот светло-серой полосой вырисовывается в надвигающихся сумерках дорога. Пригнувшись, перебежал ее и — снова в заросли.
Теперь я оказался в тылу у полицейских, в сравнительной безопасности. Можно немного передохнуть.
Настала спасительная для меня ночь. До рассвета надо поближе подобраться к нашему зимовью.
К утру я оказался на самой высокой точке горы. Далеко на востоке переливалась заря. Внизу прямо передо мной текла река Ай. Ее отлогий противоположный берег весь покрыт нежно-зеленой молодой травой.
Захватывающее чувство свободы, которого никогда до конца не поймет человек, не отведавший тюремной похлебки, наполнило до краев мою душу такой радостью, таким невыразимым восторгом, что мне хотелось броситься на землю, на мою родную землю и сжать ее в объятиях! Я чувствовал в своих руках, в своей груди такую безудержную силу, что, казалось, нет такого, чего я не сумел бы свершить.
Охватившие меня чувства прорвались песней. Помню, я пел эпиталаму Гименею из рубинштейновского «Нерона». Видно, могучее жизнелюбие этой музыки гармонировало с ясным, бодрящим майским утром, с чувствами, бурлившими во всем моем существе.
Конечно, в моем тогдашнем положении петь было делом не самым подходящим сточки зрения конспирации и правил подполья. Но что поделаешь, я был человек, к тому же двадцати трех лет от роду.
…В нашем балагане я застал Костю Мячина и двух Сонь — Быкову и Меклер.
Объятия, поцелуи… Мы все чуть не пустились в пляс.
— Уж не думали мы тебя увидеть, — призналась Соня Быкова.
— Послушай, Петрусь, ты сегодня, случаем, не пел? — спросил меня Костя. — Утречком рано? А?
— Пел, — покаянно ответил я. — Арию из «Нерона».
— Ну, вот видите, — с удовлетворением обернулся Мячин к Соням. Он обнял меня. — Я сказал девицам, что, кроме тебя, так никто не поет, а они не верят. «Как он может петь, — говорят, — когда в тюрьме сидит?!»
— Мы думали, Косте померещилось от огорчения, что тебя из тюрьмы вырвать не удается: он день и ночь о тебе думает, — объяснила Соня Меклер. — А выходит, он тебя по голосу за несколько верст узнать может.
— Но постой, — перебил ее Костя, — как же все-таки ты убежал? — Только теперь Мячин и девушки обратили внимание, что я босой, грязный, поцарапанный, оборванный.
Я рассказал, как все произошло. Они только руками развели.
— А что вы здесь делаете? — в свою очередь, спросил я.
— Листовки печатали, — пояснил Мячин. — Теперь типографию уже спрятали, листовки сложили, в город понесем.
К вечеру Мячин и девушки забрали свой драгоценный груз и ушли в Златоуст, оставив меня одного в балагане.
— Завтра кто-нибудь из нас вернется, — пообещал Костя. — Принесем тебе одежду, паспорт, скажем, куда ехать. Не беспокойся и жди.
Я молча мотнул головой.
Договорились, если что случится — появится кто-нибудь подозрительный или полицейская разведка, — я переберусь с зимовья, двинусь по направлению к Уржумке и остановлюсь поблизости от больших лиственниц, против шестой версты железной дороги. Эти места мы все хорошо знали.
С тем и расстались. Некоторое время я видел три быстро удаляющихся силуэта. Потом их поглотила сгустившаяся тьма…
Под берегом я развел костер, согрел воды, чтобы немного вымыться, отскрести тюремную грязь. Спать улегся не в балагане, а в кустах — на случай полицейского налета.
Но ночь прошла спокойно. Утром я встал, когда уже солнце поднялось довольно высоко, разыскал в балагане удочку, нарыл червей и в одном белье уселся на крутом бережку ловить рыбу на завтрак. На душе было спокойно и хорошо — правда, без особых на то оснований. Рыбная ловля — наслаждение. Сколько прошло времени в этом занятии, не знаю. Подле меня уже лежало несколько рыбешек.