Мне показалось, что в кустах справа мелькнуло что-то серое. Я пристально посмотрел в ту сторону — ничего. «Это мне все мерещится», — успокоил я себя и продолжал удить.
И вдруг сзади вылетели двое конных. Передний чуть не наехал мне на ноги. Я вскочил, с размаху — бух в воду! — и на тот берег, в кусты. Сразу броситься на лошадях с обрыва в реку стражники не решились. Взбешенные, они открыли по мне стрельбу.
Нет, поистине судьба в тот раз словно забавлялась: зло преследуя, в последний момент она сама же спешила на выручку.
Мое положение было очень трудным, куда труднее, чем могли предполагать и я и товарищи. Кто же знал, что мне придется спасаться от преследователей почти голым, в одном нижнем белье? Двигаться по условленному маршруту было невозможно: как пройдешь в одном белье по ровной открытой долине? Такую странную фигуру сразу заметят.
Я решил повторить маневр, к которому прибег накануне, — дугой обогнуть кустарник, из которого выскочили верховые, зайти преследователям в тыл и, спрятавшись в густых кустах, дождаться ночи. А потом «выкрасив» белье в грязи, чтобы оно не было таким броским, ночью пробраться в город, к своим.
В сумерки я двинулся к златоустовскому пруду, рассчитывая берегом добраться до Садовниковых — их дом стоял недалеко от леса. Тут мне не повезло: на облаву, оказалось, подняли не только полицию, но и войска, и они оцепили весь район. Во многих местах горели костры, стояли пикеты и никого не пропускали. Полиция, видимо, считала, что в одном белье, голодный, я обязательно буду пробираться в город.
Оставался единственный выход — следовать по условленному маршруту и к следующей ночи быть у той большой лиственницы на шестой версте.
И вот в испачканном грязью белье, изнемогая от голода и усталости, с израненными ногами, с ободранным лицом и руками, я без отдыха брел всю ночь и раньше, чем предполагал, добрался до места. Душу глодал червь сомнения: явятся ли товарищи?.. Быть может, они уже приходили прошлой ночью и, не найдя никого, решили, что мне не удалось выбраться из кольца? Смогут ли они прийти еще?
Рассвело. Оставаться около самой лиственницы, вблизи железной дороги, днем было опасно. Я забрался подальше в лесную глушь. Пришла мысль залезть на дерево повыше — все кругом хорошо видно и безопасно, да не хватило сил. Лег на землю и стал ждать. Прошел день. Началась ночь — самая тяжелая ночь в этой моей златоустовской истории. Принялся моросить дождь. Где-то вдали погрохатывал гром. Я дрожал от голода и сырости. Часам к десяти-одиннадцати, как мне казалось, я собрал остаток сил, поднялся и потащился обратно к лиственнице. Там в совершенном изнеможении лег меж здоровенных ее корней и стал прислушиваться.
Чередою бежали мысли, невеселые, тревожные. Вся моя недолгая, но не бедная событиями жизнь проходила перед моим умственным взором. Одна картина сменяла другую, как на экране. В тяжкие минуты человек всегда как бы скидывает взглядом свое прошлое, словно подводит итоги. На секунду я ощутил чувство зависти к тем, кто остался в тюрьме, — там не мочит дождь, там хоть дают кусок ржаного хлеба. Но вся душа моя восстала против этой поганой мыслишки. Нет, лучше умереть, но на воле!
Все-таки сил я потерял много. Стало неприятно лежать в одном положении, затекли ноги, рука, но повернуться было невмочь. Однако стоило послышаться какому-нибудь новому звуку — то ли зверек какой пробежит, то ли птица вспорхнет, — и во мне словно распрямлялась пружина.
Дождь усилился, потом почти прекратился. Перестал дуть ветер. Звуки доносились яснее. Мне казалось, что весь мой организм превратился в одно большое ухо, а все чувства слились в одном — в слухе.
Что такое?! Как будто условный свист?! Но я молчу, не отвечаю. Вдруг провокатор выдал наш условный сигнал, и это облава. Минуту выдержал, затем осторожно посвистел. Мне отозвались. Я снова посвистел. И близко, совсем близко шепот:
— Петруська, ты?!
Я узнал голос Сони Меклер. Свои! Товарищи!
С Соней Меклер была Соня Быкова, одетая поверх своего платья в мужской костюм. Она сняла его и отдала мне.
Девушки принесли мне еды, но наказали есть понемножку, чтобы не стало худо после трехдневной голодовки. Сказали, куда я должен идти дальше, — это было известное мне место в лесу.
— Туда завтра к полудню приедут Костя, «Медвежонок» и Кудимов, — пояснила Соня Меклер. — Привезут все, что надо: паспорт, деньги, явки.
К утру я благополучно дошел до места. В полдень, как и условились, встретился с товарищами… Моя густая шевелюра была спутана и слеплена смолой, из рук еще сочилась кровь, страшно болели опухшие и израненные ноги… Друзья остригли меня под машинку.
— Тебе велено отправляться в Актюбинск, на отдых, — сообщил Мячин, передавая мне паспорт. — На Урале оставаться сейчас немыслимо. А в Актюбинске спокойно, город не рабочий, там ты отдохнешь.
— На рынке там все дешево, — добавил практичный «Медвежонок». — Езжай, Петруська. Придешь в себя, отъешься, успокоишься…
Мы расстались с Костей и «Медвежонком»: они двинулись в Златоуст, а я в сопровождении златоустовского боевика Николая Кудимова — к станции Кротово.
Оттуда я отбыл «в отпуск»…
АКТЮБИНСКИЙ „КУРОРТ“
Прямой связи между уральской и актюбинской партийными организациями не было, поэтому меня снабдили явками и письмом в Оренбург. У оренбуржцев надлежало получить явку в Актюбинск. Денег мне тоже сумели дать только до Оренбурга, а там помогут товарищи.
Ранним утром я вышел из поезда на оренбургском вокзале. Коровье мычание наполняло город и, не вмещаясь, выплескивалось вместе со стадами за городские окраины, в цветущую по-весеннему степь. Над крышами одноэтажных домов курились дымки: хозяйки топили печи. Домашние уютные звуки, запахи, идиллическая картина просыпающегося города навевали какую-то успокоенность, но я отлично знал, что Оренбург — крупный центр революционного движения, где охранка не дремлет. А поэтому надо быть начеку.
В десять часов утра я стоял перед домом, на котором красовался нужный мне номер. Ворота открыты. Распахнута и дверь в сени, и там возится какая-то немолодая женщина. Я подошел поближе, сдернул с головы картуз, постоял.
— Тетенька, это чей дом?
Женщина выпрямилась, вышла на крыльцо, с подозрением осмотрела меня.
— А тебе кого?
Я назвал фамилию.
Женщина горестно покачала головой:
— Нетути его, и жены нету, родимый. Забрала их полиция. Обоих забрала… Господи, что тут было!.. Три дня весь город перерывали… Много народу заарестовали. Вот и их, бедняжек, тоже…
Вот так да! Теперь ни денег, ни хлеба, ни квартиры, ни явок в Актюбинск!..
Но я продолжал разыгрывать простодушного парня:
— А что, здесь грабеж, что ли, какой случился?
— Да нет, какой грабеж! С этим у нас, слава богу, тихо, баловства нету. А вот по ночам какая-то политика все бумажки разбрасывает. Ее и ищут, родимый. Эти антихристы, политики-то, не дают покою ни себе, ни людям… А ты, родимый, не здешний?
— Не здешний. Я на неделе привозил мясо да масло на базар. А ваш-то, уж не знаю, кем он вам доводится…
— Жильцы они, сынок, жильцы, не сродственники.
— Ну вот, жилец ваш, он у нас часто берет. У него денет не хватило, и он велел сегодня зайти.
— Ах ты, горе-то какое! Ну, да ты не беспокойся, сынок. Они люди хорошие, тихие, ничем таким не занимаются, их, наверное, выпустят. Ошибка, наверное, вышла, вот их и забрали. Они выйдут, заплатят. Заезжай через несколько деньков.
Я попрощался и ушел. Ушел, сам не зная куда.
Что делать? Ехать в Уфу? Огромный риск, почти наверняка схватят. В Самару — нет знакомых явок. Добираться до Актюбинска? Там я вообще никого не знаю. Да и вообще ехать зайцем — можно легко попасться из-за ерунды. Механически шагая, я оказался на крутом берегу Урала. Сумерки уже окутали противоположный берег. В городе кое-где вспыхнули огоньки… Как долго, оказывается, я бродил! В желудке противно посасывало от голода, но я заставил себя об этом не думать: провизия у меня кончилась, а денег не было ни гроша.
Я бесцельно брел по берегу Урала. Начались безлюдные места. Но вот впереди послышались голоса, я увидел очертания какой-то постройки. В окошечке горел свет. Я осторожно подошел поближе. Около домика и сарая лежали вороха шерсти — значит, шерстомойка. Решил обойти стороной. Может, выйду к лесу, или попадется безлюдная шерстомойка — их в этом краю, должно быть, немало. Прошагал еще версты три. Снова шерстомойка, и людей никого. Жилая избенка заперта, но большой сарай открыт. Я забрался внутрь и улегся в углу, подложив под голову свой тощий мешок. Только теперь я почувствовал, что смертельно устал. Но сон не шел, ужасно хотелось есть. И главное — мучили мысли: как быть дальше?
В конце концов усталость взяла свое, и сон сморил меня.
Утром я вскочил на ноги, как только первые солнечные лучи коснулись лица. Настроение было беспричинно бодрым. В голове родилась простая, но, пожалуй, очень удачная мысль: зайду в какой-нибудь дом побогаче, попрошусь у кухарки наколоть дров!
В первом же доме мне повезло — два дня я колол хозяевам дрова. Отнеслись ко мне в общем довольно неплохо, кормили, поили и заплатили целую трешницу. А главное — рекомендовали своим знакомым, а те — еще одним. Так я за восемь дней заработал десять рублей и почувствовал себя богачом. Теперь денег у меня хватило бы добраться даже до Москвы.
Перед тем как принять решение, куда ехать, я решил на всякий случай еще раз сходить на явочную квартиру: быть может, и вправду хозяевам удалось выпутаться из полицейских лап?
Дважды я осторожно прошелся по двору, осмотрел все кругом. Меня, видимо, заметили, и на крыльцо вышел мужчина лет тридцати. Он неприязненно оглядел меня, не говоря ни слова. «Наверное, принимает за шпика!» — обрадовался я.
— Скажите, здесь не проживает… — и я назвал фамилию.
— А вам зачем? — недружелюбно спросил мужчина.
— Я привез ему привет от племянника дяди Кости.