Ночевать я отправился к тетке, сестре матери. Она жила в Аше замужем за Павлом Булавиным, заводским возчиком, у которого мы с Мишей Гузаковым и раньше не раз отсиживались. Хотя дядя Павел и был беспартийным, но часто оказывал нам услуги, и мы ему вполне доверяли.
Встретили меня Булавины очень радушно, как всегда.
— Ты надолго, Ванюшка? — спросил меня дядя, позевывая и почесывая под рубашкой грудь.
— Завтра ночным поездом в Уфу, — отвечал я, хлебая теплый борщ. — Тетя, вы мне поможете уехать? У меня будет багаж.
— Помогу, уж ладно. А что, боле некому?
— Да вы не одна, еще ребята помогут.
Спал я чутко и проснулся оттого, что дядя собирался на работу: он уезжал рано, часам к шести. Выходя, он словно невзначай спросил:
— Ты как, Иван, до самого поезда у нас будешь или куда перейдешь?
Бывали случаи, что мы с Михаилом, переночевав у Булавиных, утром, для безопасности, перебирались на другую конспиративную квартиру.
— Пересижу у вас, коль не выгоните, — ответил я. — Только днем по делам схожу.
— Зачем тебя гнать! — добродушно усмехнулся Павел. — Чай, свой, не чужой! — с тем он и вышел, плотно затворив дверь.
Время приближалось к девятому часу. Тетка заторопилась на вокзал провожать новобранцев. Бабушка покормила меня завтраком, и я снова, одетый уже, прилег на кровать и стал перелистывать томик Некрасова. Торопиться мне было некуда. Бабушка, охая и покряхтывая, ворочалась на печке.
Тикали ходики.
Вижу, бабушка приподнялась с лежанки и уставилась в окно.
— Сынок, а сынок, — вдруг с тревогой проговорила она, — полиция…
Меня как ветром сдуло с кровати. Через окно я увидел, что к дому движется цепь стражников. Глянул в другое окно — та же картина. Дом был окружен.
Что делать?! Первая мысль — выскочить в сени и, как только появится первый полицейский, стрелять в упор и идти напролом. Но нет, нельзя. Подведу хозяев.
Мигом я очутился у печки и сунул старушке револьвер:
— Спрячьте, бабушка. Никому не показывайте… — А сам бросился на кровать и снова раскрыл Некрасова. Нужно сказать, что у нас с Ереминым заранее было условлено: если попадусь в Аше — скажу, что приехал наниматься на работу. Мое прошение лежало в конторе. В любом случае я надеялся при таких условиях на слабый конвой и не очень бдительное содержание под арестом. А тогда побег.
«Но как охранка узнала, что я здесь?! — лихорадочно билась в мозгу мысль. — Опять предательство?»
Я торопливо перебирал все обстоятельства, людей, которые знали о моей поездке. Тогда я не пришел к определенному выводу. Но позже стало известно — предателем был мой дядя Павел Булавин.
Распахнулась дверь — я нарочно скинул крюк, — и первым в избу осторожно вошел местный жандарм. За ним появился урядник, а сзади, с опаской, уездный исправник.
Убедившись, что все мирно и никто не стреляет, исправник вышел из-за спин жандарма и урядника, продвинулся вперед, приосанился и, обращаясь в пространство, спросил:
— Это дом Павла Булавина?
— Булавина, Булавина, барин, — пришепетывала бабушка, не слезая с печи.
— Где хозяева?
— Сын на работе, а сноха на вокзал ушла, рекрутов провожать.
— А это у вас кто? — исправник спрашивал так, словно я был деревянным чурбаном и сам о себе сказать ничего не мог.
— Это, барин, жилец.
Исправник метнул в мою сторону короткий напряженный взгляд и, подойдя к бабушке, сунул ей какую-то бумажку. Бабушка повертела бумажку в корявых, негнущихся пальцах и вернула исправнику:
— Я, милый, не ученая читать, неграмотная.
— Это предписание произвести обыск и арестовать вашего жильца, — пояснил исправник. После этого он оставил в покое бабушку и приступил с расспросами ко мне: — Кто такой? Откуда? Зачем приехал в Ашу?
Я отвечал, что фамилия моя Гришин, что это легко можно установить по паспорту — я подал его исправнику, — что я нанимаюсь на завод, прошение подал.
— Ты арестован до выяснения личности — металлическим голосом объявил исправник. — Онуфриев, обыскать!
Два стражника обшарили меня, правда, весьма поверхностно.
— Петров, сходи в контору завода, узнай, принят ли на работу Гришин.
Петров, огромный детина с хитрым, но добродушным лицом, козырнул и вышел.
Несколько человек небрежно обыскали квартиру. Хотели было осмотреть лежанку и попросили бабушку сойти вниз, но та так запричитала, заохала, что исправник, поморщившись, нетерпеливо махнул рукой:
— Ладно! Не трогайте старуху.
Так умная бабушка спасла меня от прямой улики — браунинга. Я много раз с благодарностью вспоминал поступок этой неграмотной, темной старой женщины, который она свершила ради человека, делавшего малопонятное для нее дело, — видно, силен был у нее бедняцкий инстинкт: ведь не стала бы она спасать вора или убийцу… Непонятно, как мог быть сыном такой самоотверженной и справедливой матери провокатор Павел Булавин?!
Конвой привел меня в новое, еще не совсем отстроенное арестное помещение — длинную комнату с одним окном, которое даже не было еще зарешечено. Сквозь незаделанные щели в стенах видны соседние камеры. Доски пола тоже неплотно прилегают друг к другу. Видно, мне досталась сомнительная честь «обновить» каталажку.
Новоселье я справлял не в одиночестве: вместе со мною в камере находились два стражника, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками.
Поначалу у меня даже забрезжила надежда, что обойдется: поманежат и выпустят. Но безошибочное чувство подпольщика подсказало: «Нет, не случайно тебя забрали. Хорошо еще, что не успел получить у Ереминых оружие, хорошо, что не нашли при обыске браунинга…» И тут у меня похолодела спина: а явки! Пароли! Ведь все они зашиты под подкладку моего картуза! Их найдут при мало-мальски тщательном обыске! Во что бы то ни стало уничтожить бумажку!..
Понемножку, полегоньку принялся заговаривать со стражниками. Они сначала отвечали коротко и неохотно, но вскоре втянулись в разговор.
— Чего это вы меня целой армией атаковали, словно я крепость Очаков? — весело поинтересовался я. — Столько народу с ружьями на одного! И зря, все равно скоро выпустят: не виновен я ни в чем. На завод приехал работать, деньжат немного сколотить — хочу избу себе новую ставить.
— Да кто ж знал, что мы тебя воюем! — огрызнулся один из стражников. — Начальство нам сказало: опасный крамольник против царя-отечества, всегда с оружьем ходит, без стрельбы в руки не дастся. Он, мол, из «лесных братьев», что скрываются в горах и нападают на верных слуг престола.
— А ты, земляк, местный, уральский?
— Нет, — отвечал стражник, — я орловский. А напарник вот, — он кивнул на другого, молчаливого стражника, — он из хохлов, «с пид Полтавы». Так, Василь?
— Эге ж, — отозвался Василь.
Больше он так ничего и не сказал, и я видел, что он нет-нет да посматривает за мною.
— Про «лесных братьев» я тоже слыхал, но только не врут ли про них много с перепугу? А в общем мне плевать, все равно к вечеру отпустят, — беззаботно повторил я.
Потом, словно от скуки, принялся осматривать свою теплую тужурку, подергал пуговицы, крепко ли пришиты.
— Ишь ты, одна вот-вот оторвется. Надо укрепить.
Я снял картуз и принялся разматывать нитку с иголки, заткнутой в подкладку. Одновременно незаметно подпорол подкладку, вытащил заветную бумажку. Сунуть ее в рот и проглотить было делом одной секунды.
Но стражник-украинец заметил это. Он с криком вскочил и кинулся на меня со штыком.
Слава богу, нас в боевых дружинах учили и фехтованию и приемам защиты в рукопашном бою. Если бы не эта выучка, пропорол бы меня стражник, как чучело на ученье. Я молниеносно отклонился, схватился за винтовку и с силой дернул ее на себя и вниз. Конвоир грохнулся наземь, штык влетел в щель пола и с треском переломился у самой трубки. Стражник отшвырнул винтовку, вскочил и бросился на меня с кулаками. Эх, и славно мы потузили друг друга! Последний удар остался за мною, противник снова свалился на пол. Тогда его товарищ, наконец, встал между нами и заявил, что если я еще попробую сунуться, он меня пристрелит.
— А я вот скажу вашему начальству, что вы за деньги согласились помочь мне бежать, и велели разыграть нападение на вас, — со злорадством произнес я, счищая с себя грязь.
Недавний противник, к моему удивлению, сел и захныкал:
— Шо ж зараз я буду казаты хвельдхвебелю?..
Товарищ принялся его успокаивать:
— Да брось! Все обойдется. Доложим, что он хотел выйти без спроса, а ты к нему со штыком. Он, мол, за штык так сильно дернул, что штык воткнулся в щель и сломался. Про записку мы ничего не скажем, — это уже в мою сторону, — а он не скажет, что мы по своей воле согласились его отпустить.
На этих условиях перемирие было достигнуто.
Украинец немного успокоился, и у нас троих даже снова возникла почти что приятельская беседа. Я узнал, что в наши места прибыло восемь вагонов со стражниками, человек по двадцать в каждом. Их разместили в Аше, Миньяре и Симе, придав каждому отряду конных из числа шестидесяти кавалеристов, пришедших верхами раньше. Их задача — прочесать леса и выловить засевшую там «крамолу».
— А вот сегодня утрам всех спешно стянули в Ашу, тебя ловить, — сказал орловец. — Ежели ты — это не ты, то кто-то здорово наше начальство опутал!
В это время распахнулась дверь. Явилась смена во главе с фельдфебелем, маленьким тощим мужичонкой с жестким взглядом. Орловец доложил ему о происшествии со штыком.
Фельдфебель злобно покосился на меня, я не опустил взгляда, и фельдфебель, как это бывает с жестокими, но трусливыми людьми, отвел глаза в сторону и с ненавистью произнес:
— Надо бы его приколоть, да начальство не велело ни бить, ни убивать.
Караул сменился, и я остался с двумя новыми стражами. Один из них, Петров, тот самый здоровенный дядя, которого исправник посылал на завод выяснить, правда ли, что я принят на работу, ухмыльнулся с этакой добродушной хитрецой:
— Я смотрю, наших сменщиков ты уже успел уговорить: мол, тебя по ошибке взяли? Да? Эх, парень, уж меня-то не проведешь! Я ходил в контору заводскую. Правильно, приняли Гришина работать. Здорово вы все запутали! Но и мы не лыком шиты, распутали, голубок, все распутали…