— Чего ж вы распутали? — притворился я равнодушным.
— А вот чего: пошли мы с ротмистром на станцию, отозвали жену Павла Булавина, стало быть, твою тетку…
— Никакая она мне не тетка!
— Да постой, постой! — ласково потрепал меня по плечу Петров. — Не торопись поперед батьки в пекло. Я говорю, отозвали твою тетку: «Мол, мы у тебя в доме арестовали сейчас Ванюшку Мызгина, и он сказал, что ты спрятала несколько тысяч ихних денег. Так что иди, показывай, где денежки». Она плакать да причитать, а потом и говорит: «Верно, это у нас Ваня Мызгин, племянник мой, ночевал, но только про деньги я и слыхом не слыхала, хоть режьте!» — Петров басовито рассмеялся. — Так-то, брат Ванюшка!
Я от злости стиснул челюсти, но промолчал. Эх, попался, Петруська! Теперь не падать духом!
Вечером тетке разрешили свидание со мною: видимо, надеялись, что я что-нибудь сболтну. Стражники не спускали с нас глаз. Тетка принесла мне еды и все плакала, вытирая глаза большим пестрым платком. Она шепнула мне, что по всей Аше идут обыски: видать, еще кого ищут…
Только бы не нашли наше оружие, не взяли товарищей!..
— Очень тебя все жалеют, Ванюша, — всхлипывала тетка. — А мать-то, мамаша твоя, вот кто убиваться-то станет!..
Мать… Сколько мук и страданий вынесла она, сколько еще предстоит ей вынести!.. Нет мне другой в жизни дороги, кроме той, по которой иду, — и неизбежно несет этот мой путь матери горе и слезы. Один виновник этому — царский строй. Придет час расплаты — и в счет, что ему предъявят, мы внесем и неутешные слезы наших матерей…
Часу в одиннадцатом вечера снова открылась дверь, и в камеру ввалилась целая толпа: исправник, жандармский ротмистр, какие-то неизвестные мне чиновники и чуть ли не взвод полицейских.
— Н-ну-с, волчонок, оказывается, ты и здесь неспокоен! Придется принять профилактические меры. — Что такое «профилактические», я, честно говоря, не знал, но сразу понял, что это какая-нибудь гадость. — Одевайся.
Я надел свою тужурку.
— Связать ему руки.
Ремнем мне скрутили руки за спиной.
— Чтобы не убежал, — весело пояснил исправник.
— А я думал, мне для удовольствия, — мрачно процедил я.
— А ты не чужд юмора, волчонок, — благодушно засмеялся исправник.
Я промолчал. Меня вывели из каталажки и, окружив сильным конвоем, повели по улицам. Но что за черт?! Я считал, что ведут на вокзал, чтобы отправить в Уфу, — и время было подходящее, скоро приходил ночной поезд. Но мы шли почему-то совсем в другую сторону. Это меня насторожило… Версты через полторы вышли к железнодорожной линии и двинулись вдоль нее в сторону Миньяра. Я почуял недоброе. Не раз бывали случаи, когда жандармы арестованных расстреливали «при попытке к бегству».
Я остановился:
— Не пойду дальше. Хотите стрелять — стреляйте здесь.
Фельдфебель легонько подтолкнул в спину:
— Не бойсь, парень. Тебя убивать мы не будем. Слишком ты дорого нам стоишь. Потому попадешь на «вешалку», как положено по закону. Не бойсь, иди! Сейчас сам поймешь, куда идем. Марш! — скомандовал он стражникам. — А то к поезду опоздаем.
Еще верста, и показался семафор. Его длинная рука преграждала путь подходившему пассажирскому поезду.
— Скорей, скорей! — заторопил фельдфебель.
Мы не успели еще подойти, как паровоз, дав длинный гудок, затормозил. Состав, лязгая буферами, остановился. Мне помогли взобраться на подножку и, словно почетного пассажира, провели в купе первого класса.
Теперь я сообразил, почему путешествие началось таким необыкновенным образом: власти постарались избежать проводов на вокзале. Даже в это столыпинское время они страшились придавленных террором, но не покоренных пролетариев!
…В Уфу прибыли к утру. Меня доставили в полицейский участок и посадили в специально приготовленную камеру. Она была в буквальном смысле слова пуста; кроме голых нар, там ничего не было. Я страшно устал, бросился на нары и тут же уснул.
Разбудил меня лязг открываемого замка. В камеру вошел молодой, франтоватый околоточный надзиратель:
— Прошу вас встать.
— Что, куда поведете?
— Нет.
— Тогда я не встану. Всю ночь ехали, спать вовсе не пришлось. Дайте поспать.
— Я прошу вас встать, — все так же вежливо повторил околоточный. — Сейчас сюда изволит прибыть его превосходительство господин вице-губернатор. Он выразил желание вас видеть.
— А я не выражал такого желания.
В этот момент в коридоре раздалась громкая команда «смирно!», затем скороговорка рапорта. Мой околоточный отпрянул к двери и вытянулся с рукой у козырька. В камеру быстрой уверенной походкой вошел солидный господин в статской генеральской форме, за ним свита человек шесть. Среди них я узнал охранника Ошурко, нашего старого врага. Я, конечно, и не подумал встать.
Вице-губернатор минуту молча разглядывал меня, а потом удивленно процедил:
— Какой юный! И столько раз бегал? Ну-с, молодой человек, на этот раз ты попался прочно. Можешь быть в этом уверен. У тебя будет время подумать обо всем и раскаяться… если суд отнесется к тебе мягко. Во многом это зависит от тебя самого…
Ошурко что-то прошептал вице-губернатору на ухо. Тот улыбнулся, кивнул своей гладко прилизанной головой. Потом снова обратился ко мне:
— Есть ли у тебя какие-нибудь просьбы?
— Есть.
— Я тебя слушаю.
— Переведите меня сейчас же в тюрьму, здесь я сидеть не желаю. Иначе обязательно убегу.
Посетители удивленно переглянулись, потом расхохотались.
— Я думал, ты что-нибудь путное станешь просить, — сказал вице-губернатор, отирая рот большим шелковым платком, который даже на расстоянии источал запах крепких духов. — О тюрьме не беспокойся. Отправим. — И «гости» ушли.
Так я и не понял, зачем они пожаловали, — из любопытства, что ли?
Я же действительно не хотел сидеть в участке изолированным от других политических заключенных. Здесь охранникам легче было бы тайком со мной расправиться. А этого я всерьез опасался.
Оставшись один, я постучал надзирателю и попросил, чтобы пустили в уборную и помыться. Надзиратель провел меня к уборной, а сам остался снаружи, в коридоре. Я вошел и огляделся. Мое внимание привлекло большое, аршина в два, окно, забранное редкой решеткой из тонких прутьев. Если отогнуть один прут в одну сторону, другой в другую, можно пролезть человеку. Я встал на стульчак и попробовал отодвинуть прут. В этот момент снаружи перед окном показался стражник, тот самый геркулес Петров: оказывается, мою охрану не доверили одной местной полиции. Петров взял винтовку на изготовку и щелкнул затвором.
— Куда, хлопчик? — произнес он своим обычным спокойно-добродушным тоном. — Снова прогуляться захотел? Не пройдет номер!
— Ну, что тебе, жаль? — нагло возразил я. — Какая тебе радость, если я останусь здесь?
— Уходи! Пристрелю! — и он заверещал в свисток.
В уборную вскочил надзиратель и сдернул меня с моего «пьедестала». Во дворе сразу появилась куча полицейских. Мне уже не дали помыться и препроводили обратно в камеру. Там снова ждал тот самый франт-околоточный, что будил меня перед приходом вице-губернатора. В руках у него был довольно объемистый пакет.
— Это вам прислали на завтрак, — он протянул мне вкусно пахнувший сверток.
— Кто это прислал? Меня здесь никто не знает.
— Его превосходительство господин вице-губернатор изволили передать.
— Отдайте ему обратно. Не надо мне его милостей. Еще отравите! Везите в тюрьму!
Околоточный пожал плечами, положил пакет на край нар и вышел.
Откровенно говоря, мне очень хотелось вкусить от щедрот «его превосходительства», я был здорово голоден, но когда, после полудня, надев ручные кандалы, меня вывели из камеры, пакет остался на нарах нетронутым.
Меня усадили в пролетку между жандармом и околоточным и отправили в тюрьму. Тяжелые ворота бесшумно раскрылись и вновь захлопнулись. Позади — воля, впереди — неизвестность…
Короткие формальности. Тщательный обыск. Мне расковали руки и водворили во второй одиночный корпус, где содержали самых беспокойных арестантов. Камера номер три надолго стала моей «резиденцией».
ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Когда я впервые попал в коридор второго одиночного корпуса, мне чуть не стало дурно от страшного зловония. В этот коридор выходили двери восьми камер и семи карцеров — темных каморок с парашей в углу, которую выносили раз в сутки, и несколькими дырками в двери для «вентиляции» и «освещения». Камеры были немногим «комфортабельнее»: койка из толстых березовых обрубков с приколоченными к ним двумя досками, брошенный на доски кусок старой кошмы, серое суконное одеяло и вместо подушки мешок, набитый соломой; столь же «тщательно», как и койка, сработанный столик, на нем ложка и металлическая миска, она же по совместительству служила кружкой для чая; крохотное оконце с двойной решеткой, пробитое на такой высоте, что, даже вскарабкавшись на стол, едва-едва можно было достать кончиками пальцев до внутренних прутьев. В таких камерах я просидел более двух лет…
Утром меня переодели. Заставили снять все вольное и выдали белье из грубой мешковины с завязками вместо пуговиц, старые брюки из серого солдатского сукна и такой же бушлат, на ноги — лапти и портянки. В этаком костюме и обутках стали ежедневно гонять на пятнадцати-двадцатиминутную прогулку при морозе градусов в тридцать — сразу хотели подействовать на психическую устойчивость. С первого же дня у дверей моей камеры, кроме обычного надзирателя, встал солдат-часовой. Он сопровождал меня и на прогулке, когда я прохаживался по тропинке в тюремном дворе — восемь саженей туда, восемь обратно. По правую сторону тянулась тюремная стена, слева в пятнадцати саженях — дорога к другим зданиям тюрьмы, за спиной у меня был «родной» второй одиночный, а впереди перегораживала тропу громада первого одиночного корпуса, оборудованного по последнему слову тогдашней тюремной техники — гордость уфимских тюремщиков.
Одновременно со мною в Уфимской каторжной тюрьме сидели осужденный за участие в Симском восстании Петя Гузаков, Ваня Огурцов и Миша Пудовкин, Ваня Огарков, который впоследствии спас мне жизнь. Отбывали здесь срок за лабораторию бомб Володя Густомесов и Петя Подоксенов. Находился тут и Михаил Самуилович Кадомцев.