Да!
…Купили мы страшной ценою —
Кровью нашею — счастье земли!..
Прорывались сквозь запоры и решетки, сквозь каменные стены непокорные голоса, слаженно и могуче звучала песнь, плыла над Уфою, над Уралом, над Россией, над миром — песнь протеста, борьбы и непоколебимой веры в победу…
А по зловонным коридорам в бессилии метались, как крысы, ошалевшие надзиратели, отчаянно крутил ручку телефона начальник тюрьмы, и в глазах их таился жалкий и отвратительный страх обреченных.
…Шел май 1909 года. Весной сидеть в тюрьме становилось совершенно невыносимо — оживала природа, пели птицы, в камере пробивались заблудившиеся солнечные лучи, и даже в тюремном дворе зазеленели чахлые травинки. В весеннюю пору тюрьма становилась похожей на решето — все в ней было изрезано и продырявлено смельчаками, пытавшими счастья в побеге.
В одну из майских прогулок у меня как-то особенно болезненно щемило сердце, нестерпимо тянуло в лес, в горы, на волю, к свободным людям, к борьбе. В этот день при мне дежурил пожилой стражник. Старик сидел на березовом обрубке, обняв винтовку, солнечное ласковое тепло его разморило, и он то и дело клевал носом.
В углу, между высокой тюремной стеной и первым одиночным корпусом, спускалась водосточная труба. Она не доставала до земли, нижний край ее был довольно высоко, но уцепиться рукой все же было можно.
А ну, рискну!
Затаив дыхание, с бьющимся сердцем я стал следить за своим стражем. Вот он основательно засопел. Была не была!
Я ухватился за трубу и взобрался на нее. Чтобы достать до края стены, надо было вскарабкаться выше. Я подтянулся, сильно оттолкнулся, и… с грохотом обрушился на землю вместе с вырвавшейся из крюка трубой.
Часовой вскочил, растерянно хлопая глазами. Воспользовавшись его замешательством, я сразу захватил инициативу:
— Молчи, а то тебе влетит, если скажу, что ты спал.
Он понял, что может потерять больше, чем я, и когда выбежавший из второго корпуса дежурный надзиратель испуганно спросил: «Что случилось?!» — довольно спокойно ответил:
— Вишь, труба свалилась. Видать, дождем крюк размыло…
Так это мне и сошло с рук. А стражнику я напоследок сказал:
— Ты, отец, лучше не спи, когда меня сторожишь. А то один соблазн — убегу!..
Но моему старику со мной явно не везло, и он нарвался-таки на большую неприятность. Вот как было дело.
Многие арестанты, а особенно арестантки, охотно ходили в тюремную церковь. Конечно, политические там не молились, а стремились лишний раз побыть вне четырех стен своих камер, подышать «вольным» воздухом и посмотреть на свободных людей: хотя церковь была на территории тюрьмы, в нее допускали «благонадежных» обывателей. В тот злополучный для моего стражника день был какой-то праздник. Мы гуляли по тюремному двору, а в это время в церкви служили обедню.
Вдруг со стороны церкви до нас донесся душераздирающий женский вопль: «Товарищи! Спасите!» Я повернулся на крик и увидел, что несколько стражников тащат прямо за косы трех заключенных женщин и зверски их избивают.
Ярость и гнев буквально ослепили меня. Перед глазами все закружилось.
Не помня себя, с какой-то неистовой силой я рванул винтовку из рук стражника, передернул затвор и выстрелил в надзирателей, тащивших женщин.
— Бросьте, сволочи! Перестреляю!.. — И не узнал своего голоса в этом крике.
Надо отдать справедливость надзирателям, благоразумие немедленно взяло в них верх: они тотчас же оставили избитых арестанток и скрылись. Мой старик спрятался за стену. А я стоял в дверях своего корпуса с винтовкой на изготовку.
Откуда-то стали стрелять. Но попасть было невозможно: с одной стороны тюремная стена, а с другой — первый одиночный надежно прикрывали мою позицию.
Стрельба взбудоражила всю тюрьму. Началась обычная бомбардировка дверей табуретами, крики.
Немедленно прибыли прокурор, начальник и инспектор тюрьмы: видимо, они были в церкви. Не показываясь из-за первого корпуса, при посредничестве кого-то из заключенных, они начали переговоры.
— Начальство предлагает тебе бросить ружье! — крикнули из какого-то окна.
— Скажи, пусть дадут честное слово, что не станут бить и не посадят в карцер. Тогда брошу.
Спустя несколько минут тот же голос сообщил:
— Дают обещание не трогать.
И тут же другой голос, мне показалось Михаила Кадомцева:
— Соглашайся, Волков. Если не выполнят — будут иметь дело со всей тюрьмой.
Я бросил винтовку. Немедленно появилось начальство, из-за стены вышел мой стражник — у него был совсем растерянный вид.
Начальник тюрьмы, инспектор, прокурор и надзиратель вежливо проводили меня в камеру.
— Юноша, юноша, — поцокал языком прокурор, — как страшно ухудшаете вы и без того ужасное положение свое!
— А истязать беззащитных женщин можно, господин прокурор?
— Что?! Кто истязал женщин?
— А это вы справьтесь у начальника тюрьмы, он назовет вам надзирателей.
Прокурор что-то промямлил, повернулся и вышел, инспектор за ним. Побагровевший как рак начальник тюрьмы еще с полминуты топтался на месте — его мутило бешенство. Ему явно хотелось что-то сказать, но, так ничего и не промолвив, он выкатился из камеры.
Меня не били и в карцер не сажали.
А старика стражника я больше не видел: наверное, на нем сорвали злость, и бедняга поплатился-таки службой.
Нужно сказать, что тюремная администрация остерегалась слишком уж притеснять дружинников; у нее существовало несколько преувеличенное представление о всемогуществе боевиков, действующих на воле. Начальство знало, что заключенные поддерживают с ними связь, и боялось мести за свои зверства. Кое-кто из тюремщиков действительно поплатился жизнью.
Однажды ночью, это произошло в июле 1909 года, в моей камере неожиданно устроили тщательный, но безрезультатный обыск. Уже сидя в карцере, куда меня тем не менее упрятали на сутки «на всякий случай», я продолжал недоумевать: что послужило причиной обыска?
На следующее утро вся тюрьма была взбудоражена мгновенно распространившимся слухом об убийстве старшего надзирателя Уварова, гнусного истязателя заключенных. Незадолго перед этим нам стало известно, что Уваров исполнял обязанности палача при казнях. Каким путем это выяснилось, не помню — ведь палач делал свое подлое дело в маске, и имя его было тайной не только для заключенных, но и для надзирателей. Особую ненависть к Уварову вызвало то, что именно он вешал Мишу Гузакова.
Я не поставил в связь два события: убийство палача и обыск в моей камере. И только несколько дней спустя надзиратель Лаушкин, сочувствовавший партии и выполнявший в тюрьме ее задания, тот самый Лаушкин, что сообщил Уфимскому комитету о погроме в тюрьме, раскрыл мне подоплеку дела.
Как всегда в это время года, группа малосрочных арестантов под наблюдением Уварова и еще двух надзирателей убирала сено на архиерейском лугу за Белой, верстах в шести от города. Около семи часов вечера, когда косьба уже кончилась и Уваров строил арестантов, чтобы вести их в тюрьму, к нему подошли двое молодых людей.
— Это арестанты из Уфы тут косят? — осведомился один из них.
— А вам какое дело?
— Нам бы надзирателя Уварова увидеть.
— Ну, я Уваров.
— Это точно Уваров? — обратился другой уже к арестантам.
Те подтвердили.
— Ну, давай быстрее, чего надо?
— Как тут через Дему перебраться? — кивнул первый парень в сторону протекавшей неподалеку реки.
— А вон там…
Едва Уваров поднял руку, чтобы показать направление, как молодые люди в упор открыли по нему огонь из браунингов. Надзиратель, даже не вскрикнув, мешком свалился на траву. Один из юношей нагнулся и спокойно выстрелил в Уварова еще два раза.
— Это ему за Михаила Гузакова, за Ивана Ермолаева и за других. Так, товарищи, и передайте начальству! — громко объявили неизвестные и, не торопясь, удалились в сторону леса.
Поднялся страшный переполох. Подъехавший в этот момент начальник тюрьмы и еще кто-то пустились в погоню, на опушке произошла перестрелка, но безуспешно — стрелявшие скрылись. Розыски их ни к чему не привели.
Молодой златоустовский рабочий Ваня Ермолаев был одной из жертв Уварова. Надзиратель так зверски избил его, что парень вскоре скончался в тюремной больнице. С Ваней мы некоторое время сидели вместе, а потом, когда его после избиения бросили в карцер, я с ним перестукивался. Возможно, поэтому, как сообщил мне Лаушкин, вся администрация была уверена, что убили Уварова не без моего ведома.
— Они считают, — сказал Лаушкин, — что у тебя есть список, кого из надзирателей убрать.
Позже сведения Лаушкина подтвердил, сам того не желая, надзиратель Сальников, хитрый и осторожный мужичонка.
— А ловко вы ключи к Уварову подобрали, — хихикая, обратился он как-то ко мне. — За кем теперь очередь-то? Говорят, комитет тебе сказывает. А?
— Какой еще комитет? — ответил я. — Смешные вы люди, как я погляжу на вас! Ну, посуди сам: сижу я в этой дыре за десятью замками. Вашего брата тут целая куча. Свиданий мне почти не даете, а если и случается, то десяток надзирателей с меня глаз не спускает. Ну что мне можно сказать с воли?!
— Да-а, знаем мы вас!.. — лукаво и понимающе подмигнул Сальников. — Какие могут быть для вас замки!
Больше я не стал его разубеждать. По правде говоря, многоопытный тюремщик был не так уж не прав — ни запоры, ни стража не в силах были помешать нашим связям с волей.
Так тянулись месяцы предварительного заключения. А между тем следствие по моему делу — вернее, по моим делам — шло своим чередом, и я о нем не рассказываю подробно, ибо это было обычное царское следствие с намеренными затяжками, с различными иезуитскими ходами и «подходами», с попытками то запугать, то войти в доверие.
Вел мое дело следователь по важнейшим делам Иващенко. Умный и опытный, он держался всегда вежливо и весело, но в то же время прямо, не скрывая своей ненависти к революционерам.