Однажды у меня с Иващенко произошел весьма примечательный разговор.
Было это вскоре после того, как мне с воли передали записку от Любы Тарасовой. По поручению комитета она сообщила, что, как удалось установить, следствие на днях будет закончено. Вначале судить меня станет военно-окружной суд по обвинению в экспроприации оружия в Симском ремесленном училище, а потом Казанская судебная палата — за хранение бомб. Люба писала:
«После вручения обвинительного акта к тебе на свидание придет адвокат Кашинский из Петербурга или уфимский Кийков, а может они оба. Они скажут, как надо вести себя на суде, а ты подумай, что еще можешь показать следователю в свое оправдание, только основательное, никаких путаных вещей не надо — это только усугубит положение. Второй обвинительный акт вручат тебе после приговора военного суда. Не падай духом — сделаем все, что возможно. Защитники очень сильные — Кашинский звезда по политическим делам. Точно выполняй их указания».
Сколько я ни думал, ничего не приходило в голову такого, что могло бы изменить дело в мою пользу. Свидетели показали точно и ясно — Мызгин участвовал в захвате оружия. Нетерпеливо ждал я встречи с защитниками — быть может, они что-нибудь сообразят.
Однажды меня вызвали в контору в необычное для допроса время, после вечернего чая. «Для вручения обвинительного акта», — решил я. Иващенко вел допросы всегда в специальном кабинете при конторе, в город меня не водили: видимо, боялись, что мне сумеют устроить побег.
Осточертевшим маршрутом привели в следственный кабинет.
— Здравствуйте, волчонок, — весело, как всегда, встретил меня Иващенко. — Садитесь. Вот мы с вами и опять увиделись. На этот раз нам предстоит интересная беседа. Я скажу вам честно, она нужна не столько для пополнения материалов дела, — вы отлично понимаете, что их более чем достаточно, — сколько для характеристики вашей личности. Понимаете, меня просто интересует один случай из вашей биографии. Он настолько необычен, что мне хотелось бы услышать от вас подробный рассказ.
— О чем? — от корректного Иващенко я мог ждать всяких подвохов и подлостей.
— Если припомните, позапрошлой зимой, когда вы с Михаилом Гузаковым скрывались в районе Гремячки, туда была послана большая воинская охотничья[2] команда ловить вас. Она обнаружила вас в густом сосновом бору выше сторожки лесника, вверх по ручью, на сходившихся к нему обрывистых скалах. Отряд шел цепью и начал преследование, когда вы были впереди в полуверсте. Он прочесал весь лес и неизбежно должен был прижать вас к обрыву. Но вы исчезли. Куда? Вы понимаете, что это теперь чисто исторический, так сказать, вопрос, не имеющий никакого практического значения для вашего дела.
— Впервые все это слышу.
— Но, простите, солдаты и офицер утверждают, что это было именно так.
— Значит, вашим храбрым воякам со страху померещилось.
— О, как грубо вы отзываетесь о наших воинах! Вы сами знаете, что они не трусы. Сейчас я приглашу начальника охотничьей команды. Он жаждет с вами побеседовать. Часовой! Попросите поручика Селезнева.
Вошел высокий голубоглазый офицер в отлично сшитом мундире. Поздоровался и сел справа от следователя.
— Ну-с, поручик, узнаете молодого человека?
— Утверждать не могу, господин следователь. Было довольно далеко. Правда, я смотрел в бинокль, однако видел лишь спины. Но, я думаю, если действительно одним из тех двоих был этот юноша, то он не откажется рассказать, как все произошло. Я очень прошу вас, Мызгин. Не могу забыть, как вы, два молодых паренька, так ловко провели опытных людей и исчезли в то время, когда мы считали, что поставили вас в безвыходное положение. Расскажите, прошу вас.
— Он уже заявил, — усмехнулся Иващенко, — что впервые слышит об этом от меня. По-видимому, вас обманул мираж. Так сказать, галлюцинация, господин поручик.
— Ну, что вы, галлюцинация сразу у полусотни солдат?! Мызгин, даю слово русского офицера: у вас нет никаких причин открещиваться от собственного мужества и находчивости!
— Да не знаю я ничего!
— Мызгин, уважая профессиональный интерес поручика, я обещаю, что не стану наш разговор приобщать к делу; он останется конфиденциальным, доверительным. Ну, между нами, понимаете?
Долго убеждали и уговаривали меня Иващенко и поручик. Но я помнил приказ партии: никаких показаний не давать. Так и остались они ни с чем.
Однако «охотникам» не померещилось. Действительно, они преследовали нас с незабвенным Мишей Гузаковым.
Мы шли на лыжах вдоль скал. Наезженная лыжня замысловато извивалась, и когда мы заметили преследователей, было поздно: все пути отхода оказались отрезаны. Кроме одного…
Скалы круто обрывались к руслу Гремячки, занесенному огромной толщей наметенного ветрами снега. Сзади — каратели, впереди — десятисаженный обрыв.
Что выбрать?
И мы предпочли обрыв.
Скользя вдоль края скал, нашли место, где нас не стало видно солдатам, сняли лыжи и, не взглянув вниз, чтобы не передумать, прыгнули в пропасть…
Мы глубоко увязли в снегу, еле-еле выбрались на поверхность, встали на лыжи и ушли на другую сторону ручья. «Охотникам» даже в голову не пришло, что можно прыгнуть в это ущелье. Они, видно, решили, что мы запутанными лыжнями проскользнули сквозь их цепь.
…Через несколько дней чиновник военного суда вручил мне обвинительный акт, а на следующее утро я получил свидание с защитниками — Кашинским и Кийковым.
Во втором одиночном корпусе меня ждал «сюрприз».
— Как чувствуешь себя, дьяволенок? — громко спросил знакомый голос, когда я, бренча кандалами, шел по коридору.
Михаил Кадомцев! Да, это был он, наш организатор и командир!
Бурная радость охватила меня в первую секунду, но тут же ее задавил ужас. Ведь появление Кадомцева и других товарищей-боевиков в одиночках второго корпуса могло означать только одно…
Так оно и было. Михаил Кадомцев и его сопроцессники, осужденные на смерть, ждали конфирмации приговора командующим Казанским военным округом генералом Сандецким.
Ожидание суда, пытка неизвестностью были тяжелы и сами по себе. Но они еще обострялись тем, что в соседних камерах с часу на час ждали казни друзья. С часу на час… И тем не менее — быть может, в это трудно поверить! — никто в нашем коридоре не унывал, не падал духом. Большевики-смертники наотрез отказались просить о помиловании и держались бодро и весело. Во втором корпусе царил какой-то удивительный подъем. Эта несокрушимая сила духа помогала сохранить мужество и мне. Товарищи, особенно Михаил, с трогательной заинтересованностью относились к моим делам, давали советы — умные, толковые, партийные советы.
…И вот, наконец, однажды утром с лязгом распахнулась дверь моей камеры, и надзиратель скомандовал:
— Мызгин! Собирайся! Выходи!
В коридоре сразу окружили солдаты конвоя. Итак — военный суд…
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
НА ВОЛЮ!
Подходил к концу апрель 1913 года. Вот уже десять месяцев я в ссылке в селе Маркове далекого Киренского уезда, на берегу великой Лены… Больше трех с половиной лет протекло с того дня, как я получил первый обвинительный акт, — и каких лет!..
…Военно-окружной суд не закончился для меня виселицей только потому, что в последний момент блестящие адвокаты Кашинский и Кийков сумели использовать противоречия в показаниях главных свидетелей обвинения, запутать этих свидетелей и заставить их отказаться от того, что они говорили раньше. Судьи были вынуждены вынести оправдательный приговор… Но меня ожидал еще процесс в Казанской судебной палате по обвинению в принадлежности к РСДРП и к ее боевой организации, в хранении бомб, которые полиция нашла у меня на квартире, когда мы с Василием Лаптевым сумели убежать.
В ожидании нового суда удалось добиться моего перевода из второго одиночного в так называемый «красный корпус», где режим был неизмеримо мягче. А главное — я сидел теперь в камере вместе с товарищами-боевиками: Петром Гузаковым, Иваном Огурцовым, Иваном Старковым, Михаилом Пудовкиным и другими.
В первый же день Петя рассказал мне, как казнили Мишу.
На суде Михаил принял на себя вину многих боевиков-сопроцессников, спасая их от смерти. Председательствовавший генерал иронически переспросил:
— Так вы, подсудимый, определенно утверждаете, что принуждали товарищей участвовать в экспроприациях и убийствах, подчиняя себе их волю, превращая взрослых, сильных людей в безвольных марионеток? Оч-чень интересно!..
Миша гордо выпрямился, прозвенев кандалами, оперся кулаками о барьер и, пристально глядя генералу прямо в глаза, властно сказал:
— Мне тоже было бы оч-чень интересно, ваше превосходительство, посмотреть, как бы вы, встретившись со мною на свободе, посмели ослушаться моего приказа.
В зале воцарилась гробовая тишина. Побледневшее «превосходительство» растерянно мигало маленькими глазками, не в состоянии произнести ни звука. Мурашки побежали по спинам избранных «столпов режима», допущенных на закрытое заседание военного суда. Скованный по рукам и ногам, обреченный двадцатидвухлетний юноша предстал перед ними грозным символом неизбежной расплаты…
Миша Гузаков, Митя Кузнецов и Вася Лаптев с героическим спокойствием выслушали смертный приговор. Тимошу Шаширина адвокатам удалось спасти.
Я и поныне содрогаюсь, когда вспоминаю, как Петя рассказывал о трагической ночи 23 мая девятьсот восьмого года — ведь и он и сидевший еще тогда в Уфимской тюрьме Павел собственными глазами из камер «красного корпуса» видели, как свора палачей вела на удушение их безгранично любимого брата.
— Миша шел и курил папироску, — тихо ронял слова Петя, а в его глазах жила страстная ненависть. — Когда он был саженях в двадцати от нашего корпуса, я услышал его совершенно спокойный, без тени волнения голос: «Прощай, Паня, передай привет симцам». Это он брату Павлу говорил. Потом: «Петюша, не бросай борьбу за рабочее дело! Если нужно, отдай за него свою жизнь». Никогда я этих слов не забуду…