Меня охватило страстное нетерпение — скорее, скорее!.. Я потихоньку сложил на сеновале все свои припасы, сказал всем, что мне нездоровится, и почти перестал появляться на людях. Я был так возбужден, что не мог ни есть, ни пить. Скорей бы пароход!
И вот в одно утро со стороны Тирской косы, что верстах в трех ниже Маркова, донесся низкий гудок парохода. Степан уже несколько дней охотился в тайге. Я схватил все приготовленное и бросился к товарищам:
— Отвезите меня на пароход! Хочу побывать в Усть-Куте.
Мы поспешили к лодкам.
На берег высыпало множество людей — кому же не хочется встретить вестника весны!
Пароход должен был пристать около почты, на противоположной стороне реки. Но почему-то он шел по середине Лены, не сворачивая к берегу.
— Видно, не пристанет, — сказал кто-то из старожилов. — Пройдет вверх без остановки.
Неужели не повезло?!
— А может, они с лодки подберут пассажира?
— Бывает, подбирают. Садись, паря, в лодку и подплывай.
Капитан согласился принять меня на борт. На пароходе оказались знакомые парни из Маркова, кочегары и матросы. Они зазвали меня к себе, интересовались, куда я собрался. Я отвечал:
— В гости, в Усть-Кут.
Один из кочегаров, недавно вернувшийся солдат, не очень поверил моим россказням. Улучив момент, когда мы как-то остались одни, он вдруг прямо выпалил:
— Так, дружище, не убежишь.
У меня душа ушла в пятки. «Ну, думаю, — попался. В лучшем случае каталажкой на месяц обеспечен!»
Но я счастливо ошибся: парень оказался свой. Он посоветовал мне сойти, не доезжая Усть-Кута.
Верст за пять до Усть-Кута пароход причалил грузить дрова.
— Идем с нами на берег, — шепнул мне кочегар. — Отсюда шагай тайгой. Обойди город: там полно жандармов. Не бойсь, я не выдам…
Я поблагодарил его и тронулся в путь. На сердце было радостно: начало было хорошим. Меня охватило привычное напряжение жизни в подполье.
Сошел я с парохода ранним утром. Стоял густой туман. Это было и хорошо — укрывает от лишних глаз, и плохо — я скоро весь промок.
Перед вечером глубоко обошел Усть-Кут, забрался в глубь тайги, подальше от дороги развел костер, обогрелся, обсушился и немного соснул. С первыми проблесками зари — снова в путь.
Оживающая под лучами весеннего солнца природа вселяла бодрость. Перекликались птицы, перелетая с ветки на ветку, журчали какие-то невидимые ручейки, прямо из-под ног выскакивали зверюшки, изредка попадались сайга и козули. Со всеми этими жителями девственной тайги мне было спокойно и привольно. Только бы не попался на пути человек! Чтобы избежать опасных встреч, приходилось забираться как можно дальше в тайгу, где не было ни дорог, ни даже троп. За первые пять дней поэтому продвинулся очень мало. К тому же я все еще нащупывал: когда лучше идти — днем или ночью.
Чтобы не потерять счет времени, каждые сутки клал в карман прутик.
Тайга, тайга, тайга… Бездорожье или тропа, а то — трясина, кочки… Я измучился от лесной жары и духоты.
Потом на целую неделю зарядил дождь. Недели, недели, недели с горы на гору — и никаких признаков человеческого жилья. И, хотя мне оно не нужно и даже враждебно, все как-то легче на душе, когда знаешь, что люди рядом… Больше месяца я шел тайгой, не слыша человеческого голоса. Далеко ли я от Лены?
Влез на высокое дерево. Река виднелась далеко-далеко влево. Значит, я слишком отклонился.
Однажды ранним утром я услышал с реки гудок — первый с тех пор, как я покинул пароход. Он словно влил в меня новые силы, напомнил, что рядом человеческий мир.
Еще день пути… Ночь… Утром совсем близко проревел гудок. К полудню я достиг берега Лены и верстах в трех на другом берегу увидел село. Подсчитал прутики — мой путь продолжался уже пятьдесят суток…
Два дня спустя вплавь переправился через Лену. Рискнул и окликнул людей на проплывавшем вниз самоходом плоту:
— Э-эй! Далеко ли до Верхоленска?
— Верст десять, за поворотом! — донесся ответ.
Со всякими предосторожностями добрался до городка. Вокруг него вырублен лес, много дорог, по ним оживленное движение. Был какой-то праздник, и, видимо, ожидался большой базар. Это было мне куда как на руку — легче затеряться в толпе людей.
Мне удалось благополучно прийти на базар, избавиться от ставшей ненавистной тяжелой телогрейки, а главное — купить хлеба и масла. Довольный удачей, поскорее ушел из Верхоленска.
…В начале августа с большими трудностями и лишениями я добрел, наконец, до Манзурки. Здесь была большая колония ссыльных, среди них — руководитель иваново-вознесенских боевиков Михаил Васильевич Фрунзе. В Манзурке попадались в лапы полиции большинство из тех, кто пытался бежать, — здесь много жандармов и шпиков. Я сделал большую дугу, чтобы обойти подальше это проклятое место.
Последний, самый опасный, — степной участок пути. Здесь легче всего обратить на себя внимание, нарваться на охранников. И Степан и кочегар на пароходе советовали во что бы то ни стало пристроиться к ямщикам. Мне удалось договориться со старшим одного обоза: за шесть рублей он согласился довезти меня прямо до постоялого двора в Иркутске.
Всю жизнь я буду помнить 27 августа девятьсот тринадцатого года. В этот день я приехал в Иркутск и отыскал большевистскую явочную квартиру. Позади остались сто дней измотавшего меня пути, восемьсот с лишним верст ленской тайги.
Приняли меня так сердечно, так дружески, как принимали в те времена товарищи по борьбе. Дня через три иркутяне достали мне паспорт на имя одного ссыльного, которому разрешалось ездить по всей губернии, кроме нескольких городов — Иркутска, Черемхова, Нижнеудинска, Балаганска и некоторых других. Это был отличный, настоящий «вид на жительство». Хозяин его бежал за границу, а документ оставил в распоряжении Иркутского комитета большевиков. Тут же я выполнил обещание, данное Степану, — сжег его паспорт.
6 сентября я приехал в поселок Зима, где жили в ссылке мои старые товарищи по подполью и каторге: Борис Шехтер с семьей, Володя Густомесов, Николай Сукеник.
Какой радостью обернулась эта встреча! Появление мое оказалось, конечно, совершенной неожиданностью для друзей, и они поначалу даже немного растерялись: куда меня прятать. Они ведь не знали, что у меня в кармане великолепный документ!
Когда все разъяснилось, мне сказали:
— Ну, Петруська, здесь ты сможешь жить и работать без опаски. Только на всякий случай с нами не встречайся, пока не пропишешься.
Мне улыбалась удача: прописка прошла без сучка и задоринки. Я нашел комнату у одной старушки и сразу устроился работать маляром к подрядчику. Познакомился с другими рабочими-ссыльными. Оказалось, здесь был хороший хор. Я с наслаждением стал в нем петь.
Скоро мне удалось стать своим человеком в Зиме. Под прикрытием культурной работы мы стали вести агитацию среди местной интеллигенции и рабочих.
Но меня все сильнее тянуло в родные места, на Урал. Я знал, что буду там особенно нужен партии — все выше взмывала волна революционного движения. Для возвращения на Урал мне необходим был другой паспорт. Пришлось снова съездить в Иркутск, в большевистский комитет.
…В половине февраля 1914 года в Миньяре появился некто Скворцов, уроженец Самарской губернии. Его по дружески встретили миньярские большевики.
Я ЕДУ ЗА ГРАНИЦУ
Приехал я на Урал вовремя.
Жандармам не удалось в годы реакции выжечь на Урале «крамолу». Уральские большевики в условиях глубочайшего подполья и строжайшей конспирации сумели сохранить основные силы.
Во второй половине 1912 года была восстановлена Уфимская партийная организация. Самой сильной большевистской организацией на Южном Урале была миньярская. Здесь регулярно проводились партийные собрания, устраивались массовки, из-за границы приходила, нелегальная большевистская литература, на гектографе печатались листовки. Под руководством Миньярского комитета действовала большевистская группа и на моем родном Симском заводе.
Но нелегальных работников осталось мало, каждый был на счету, а революционное рабочее движение разливалось все более бурным потоком. Все чаще вспыхивали по Уралу стачки — то на заводе Гутмана в Уфе, то в Нязе-Петровском заводе, то на заводе Машарова, на писчебумажной фабрике в Новой Ляле, на кондитерских предприятиях в Кургане.
Широко распространялась легальная большевистская «Правда», ее влияние на рабочих было огромным. Ни в какое сравнение с ним не могла идти популярность ликвидаторского «Луча». По числу подписчиков на «Правду» Урал занимал одно из первых мест в России.
Радость возвращения в родные места омрачалась грустным чувством: немногих, совсем немногих старых боевиков застал я на Урале. Иван и Эразм Кадомцевы были в эмиграции в Париже, Михаил томился на каторге в Тобольском централе вместе с Алешей Чевардиным (он был арестован в Екатеринбурге у невесты, куда после побега из тюремной больницы поехал долечиваться) и другими осужденными симцами. Но не со всеми: Павел Гузаков, Иван Ширшов и еще несколько заключенных, переведенных из Тобольска на строительство Амурской дороги, бежали в Японию, оттуда переехали в Америку, затем во Францию. А Ширшов осел в Англии.
Пете Гузакову тоже удалось бежать из Уфимской тюрьмы. Он перебрался за границу, учился в Болонской партийной школе, затем слушал лекции Ленина в Лонжюмо, под Парижем. С заданием Владимира Ильича вернулся в Россию. Выданный провокатором, был схвачен и судим. Партия пустила в ход деньги и опытных адвокатов, и Петя получил небольшой срок. После отсидки его выслали на Лену.
Петр Артамонов — «Медвежонок», мой сокурсник по Львову, жил во Франции. Володя Алексеев — «Черный», тот, что выручил меня из Киево-Печерской лавры во время путешествия во Львовскую школу, гремел кандалами в Александровском каторжном централе.
И так, о ком ни спроси — казнен… на каторге… в ссылке… в эмиграции…
Но оживала, пополнялась новыми, молодыми силами, готовилась к новому бою уральская большевистская организация.