Первым делом меня послали по городам и заводам Урала наладить связи. Потом я участвовал в выпуске листовок, в доставке их на места.
Узнав о листовках, охранка заметалась, словно ошпаренная кипятком. Тогда комитетчики сказали мне:
— А ну, товарищ Скворцов, пока повремени ездить. Отправляйся в Топорино к Михаилу Юрьеву, устраивайся через него на кирпичный завод. Побудь там, посиди на месте. Понадобишься — вызовем…
В Топорине я занялся агитацией среди крестьян, работавших на постройке земской больницы. Но вскоре действительно пришел зашифрованный приказ: явиться в Уфу.
Партийная организация задумала большое и трудное дело.
От уральских большевиков, сидевших в Тобольском и Александровском централах, в последнее время стали приходить тревожные письма: режим становился все более невыносимым. Тюремщики всячески старались растоптать человеческое достоинство политических заключенных.
— На днях, — сказал мне Василий Петрович Арцыбушев, старейший большевик, которого за сходство с основоположником научного социализма прозвали «Марксом» и «Дедом», — эти подлецы придрались к Заварзину и еще к трем уральцам, дали им по полсотни розог. Вся тюрьма устроила обструкцию, но администрация собирается пороть и впредь!.. Это может привести черт знает к чему. Я уверен, что тюремщики стараются спровоцировать наших на активное выступление, чтобы расправиться с ними. Надо попробовать устроить им побег. Нужна тщательная разведка. Мы решили, что сейчас самый подходящий для этого человек ты, Петруська. Поезжай…
Я снова отправился в далекий путь… Побывал в Тобольске, вернулся в Уфу и опять в Сибирь, в знакомый Александровский централ.
Оказалось, что из Александровска бежать совершенно невозможно. Из Тобольского централа должны были вскоре освободить большевика Владимирова. Ему предстояло остаться в Тобольске на поселении, но мы договорились, что он сбежит в Уфу. Комитет отложил разработку плана побега до прибытия Владимирова: тот отлично знал условия Тобольского централа.
А меня пока что снова «сослали» в Топорино. Вскоре Михаил Юрьев передал, чтобы я возвратился в Уфу, — Владимиров приехал.
На всякий случай я попросил комитетчиков, чтобы Владимирова сначала показали мне на улице — ведь я в Тобольске жил у его матери, приехавшей поближе к сыну, и видел его фотографию.
Так и сделали.
В пять часов вечера в каменные ряды к магазину Бернштейна приезжего привела одна из сочувствующих. Я прошел мимо и сразу увидел, что это не Владимиров. Но тут женщина допустила оплошность, она указала на меня и шепнула: вон, мол, тот самый Петрусь, что жил в Тобольске у вашей мамы.
Не успел я отойти два квартала, как меня сзади окликнули:
— Петрусь!
Приезжий! Он радостно поздоровался, словно знал меня десяток лет, и попросил поскорее идти куда-нибудь на конспиративную квартиру.
— Ведь вам опасно долго разгуливать по улице!..
Вся повадка этого человека, манера говорить, какой-то скользкий взгляд вызвали у меня антипатию. Но я радушно заговорил с ним, стал расспрашивать, как живут в Тобольске заключенные симцы. Рассказ Владимирова оказался путаным. У меня крепло подозрение, что передо мною шпион.
— А с кем из симцев вы сидели? — как бы невзначай спросил я.
— Со всеми вместе.
Это была уж явная ложь: мы отлично знали, что симцы находятся в четырех разных камерах!
Еще несколько контрольных вопросов — я поинтересовался здоровьем Заварзина, Парова и других товарищей, называя их по именам. И тут Владимиров окончательно запутался: имен симцев он не знал.
Теперь стало совершенно очевидно: приезжий — провокатор. Немедленно обезвредить негодяя!
— А и правда, негоже столько времени разгуливать, — спохватился я. — Пойдем к одному товарищу, поговорим лучше у него.
Продолжая разыгрывать доверчивого простака, я повел «Владимирова» безлюдной дорогой в сторону Белой, безмятежно рассказывая спутнику что-то веселое. Нервы напряжены до крайности: не упустить момент! Дорога сузилась в тропу и потянулась кромкой оврага. Кругом — ни души… Темнело…
Пора!
Как можно естественнее, словно увлекшись беседой, я мягко взял врага за руку, крепко ее пожал. Хорошо освоенным приемом джиу-джитсу заломил руку противника через плечо. Хруст ломаемой кости, стон — и «Владимиров» полетел в овраг…
А теперь давай бог ноги!
Уже входя в рабочий поселок, я услышал позади несколько револьверных выстрелов — придя в себя, шпион старался привлечь к себе внимание. Пусть стреляет! Теперь провокатор безвреден для организации.
Комитет через своих людей в полиции установил, что какой-то предатель выдал охранке нашу переписку с подлинным Владимировым. Того арестовали, а вместо него с его документами послали из Тобольска в Уфу шпиона, что лежит в больнице и лечит сломанную в локте руку. Там его посетил сам губернатор, и «Владимиров» клял себя за то, что, приехав на Урал, не явился по инстанции, а начал действовать на свой страх и риск. Видно, возмечтал о славе и награде за поимку нелегалов!
По приказу организации мне пришлось некоторое время бездельничать по конспиративным квартирам — сначала у Илюши Кокорева, потом у деповского токаря Юдина и, наконец, у «женщины — зубного врача и техника», как значилось на вывеске. Квартира Анастасии Семеновны была наиболее удобной и надежной для встреч. Здесь я убивал время тем, что помогал хозяйке: отделывал на специальном станочке искусственные зубы и челюсти.
Через несколько дней в часы приема пришел сам Арцыбушев. Какой догадливой и хитрой оказалась моя врачиха! Не нарушая очереди, она впустила Василия Петровича в кабинет «на прием», усадила его в кресло и стала ковыряться во рту. Тот аж застонал от «сильной боли». Анастасия Семеновна помогла ему встать и повела в соседнюю комнату, приговаривая:
— Вам надо немного полежать, успокоиться, знаете — возраст у вас… — «Марксу» было уже под шестьдесят.
В соседней комнате с нетерпением ждал Арцыбушева я. А врачиха продолжала прием…
Как только дверь прикрылась, я бросился к нашему «Деду». Очень мы любили его, могучего, громогласного, пропахшего махорочным дымом — он беспрестанно курил огромные самокрутки, — нашего учителя, воспитателя, пестуна молодых большевиков. Почти каждый из нас, уральских революционеров, в своем становлении борца был многим обязан Василию Петровичу.
— Пришел я с тобой проститься, Петруська, — сказал Арцыбушев, закуривая очередную цигарку.
— Вы уезжаете, Василий Петрович?
— Не я, а ты.
— Куда нынче прикажете?
— Комитет поручил мне отправить тебя за границу. Поучишься, отдохнешь от подпольной жизни и каторги.
Я присвистнул: далеконько!..
— Поедешь через Либаву. Правда, явки там у нас старые, но других нет. Так что имей это в виду и будь осторожен.
— Не впервой!..
«Дед» внимательно поглядел на меня:
— Ох, смотрю, смотрю я на тебя, парень, и думаю: придется нам самим с тебя спесь сбивать, если жандармы без нас это не сделают!
Я рассмеялся. Неожиданно «Дед» озорно подмигнул и, наклонившись ко мне, довольно чувствительно ткнул своим жилистым кулаком в бок. И, сразу приняв серьезный тон, сказал:
— Из Либавы тебя переправят в Брюссель, а оттуда в Париж. Передашь товарищам письма. Вот, держи. На словах скажешь, что мы очень нуждаемся в печатном слове. Последнее время транспорты литературы приходят нерегулярно и редко. Расскажи, что рабочие на Урале бурлят, как и по всей России. Самые лучшие товарищи, не сломленные репрессиями, бегут из ссылки и с каторги. Да, в общем, сам знаешь все это.
«Дед» встал, ласково посмотрел мне в глаза из-под своих мохнатых насупленных бровей.
— Удачи тебе, сынок.
Он минуту помолчал, положил мне руки на плечи:
— Может, увидишь Владимира Ильича, он бывает наездами в Париже, кланяйся ему. Передай, что Урал по-прежнему — большевистская крепость. Ну, он на тебя, брат, посмотрит и без слов это поймет. Он, Владимир Ильич, такой… — «Дед» покрутил головой. — Догадливый… До людей жадный… Ну вот… — Арцыбушев стал закуривать. — Теперь так. На всякий случай вот еще тебе явка в Москву, к одному мне лично знакомому товарищу. Спрячь отдельно или, лучше, запомни. Кажется, все. — Он подумал. — Да, вот еще что. У нас у всех к тебе просьба, даже, если хочешь, приказ: оружие оставь здесь. Весь комитет считает, что в случае чего револьвер тебя погубит. Неизбежно попадешь на эшафот. А без оружия сумеешь выпутаться. Сбежишь в крайнем случае. Тебе не впервой… Вот так, — твердо закончил он, словно поставил жирную точку.
Как ни жаль мне было расставаться со своим испытанным браунингом, пришлось согласиться с доводами комитета. Я вытащил револьвер, с которым никогда не разлучался, подержал его в руках, погладил вороненую сталь ствола, насечки на рукоятке и вручил «Деду».
Мы простились с Арцыбушевым. У меня заныло сердце: кто знает, доведется ли нам встретиться еще — он стар, а я отправляюсь в далекий путь, где только и жди всяких неожиданностей… Но я постарался скрыть грусть и веселым, быть может, даже чересчур веселым голосом сказал:
— Доброго вам здоровья, «Дедушка», на долгие годы, хорошей работы. А главное — чтобы увидеть плоды своего труда, когда цепи рабства падут и мы с вами вместе придем к светлой свободе.
Дней через семь-восемь, в середине мая, я был в Либаве. Здесь мне впервые довелось увидеть море.
Оно поразило меня своей безбрежностью, громадой воды. В тот день море было относительно спокойным. А я думал, что ему полагается всегда бушевать, реветь, свирепо швырять гигантские волны. Не буду оригинальным, если скажу, что море произвело на меня впечатление какого-то колоссального живого существа. Прибой то откатывался далеко от берега, шипя и обнажая песчаное дно, то вновь наступал на берег, а мне казалось, что это дышит неведомое «оно», пока что спокойное, но грозное и таинственное.
Долго стоял я, не в силах оторвать взор от пленительной и величавой свинцово-голубоватой Балтики… С моря тянуло ровным свежим ветерком. Невдалеке виднелся торговый порт. Он так был забит всевозможными судами, от крохотных лодчонок до огромных океанских «купцов», что, казалось, под натиском волн корабли вот-вот начнут выдавливать друг друга из воды.