— Ну, — заявил полицейский с каким-то даже удовольствием, — тогда пожалуйте в участок. — И спрятал мой паспорт.
Мне не понравилась неожиданная вежливость городового.
В участке дежурный отпер большую решетчатую дверь в арестное помещение, и я очутился под замком.
Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Хорошенькую нашел я работенку! Вот тебе и Бельгия, вот тебе, Петруська, и Франция! Как вам нравится заграница, Иван Михайлович?!
Но надежды я все-таки не терял. Только бы не подвел паспорт — тогда сумею выпутаться.
Вечером полицейский распахнул дверь:
— Пожалуйте на допрос.
Черт возьми, опять эта вежливость. Нехорошая примета!
Меня ввели в чистенькую комнату. За столом сидели два армейских офицера: один молодой, в чине поручика, другой пожилой, с седыми холеными усами, весь в орденах и аксельбантах — подполковник.
«Почему это твоей персоной, брат Петруська, занялись военные власти?!»
Обычные вопросы: «Фамилия? Имя? Отчество? Возраст? Живы ли родители? Как зовут отца? Мать? Сколько им лет? Есть ли сестры, братья, другие родственники?»
Тон вежливый, но предельно сухой. Я привык, что вначале на допросах следователь ведет себя слишком предупредительно: просит сесть, предлагает папиросу, зажигает спичку. Здесь ничего подобного. Как стал я напротив стола, так и простоял в течение всего допроса.
Отвечал я бойко, уверенно, даже весело. Смело сочинял родственников и рассказывал о них первое, что приходило в голову.
Офицеры слушали и записывали с таким видом, что я не мог понять, верят они мне или нет. Наконец «биографическая» часть закончилась.
— Как вы проникли в военный порт? — холодно осведомился подполковник с аксельбантами.
— Да очень просто, ваше высокородие, на поезде.
— А разве вам неизвестно, что здесь запретная зона и что въезд сюда разрешается только по пропускам?
— Никак нет, неизвестно. — Тут я первый раз не соврал и подробно рассказал, как было дело.
Офицеры переглянулись очень многозначительно. Подполковник саркастически усмехнулся:
— Не думаете ли вы, сударь, что мы простаки? Не понимаем, с кем имеем дело?
— Ну что вы, ваше высокородие! Конечно, понимаете. Сами видите, парень я простой, мастеровой. Ищу работенку, какая подвернется.
— Ну, хватит, — металл зазвенел в баритоне подполковника. — Чем дальше станете запираться, тем вам будет хуже. Мы прекрасно понимаем, что вы шпион!
Вот так да! Я ожидал чего угодно, но этого никак. Шпион! Только этого мне не хватало!
— Какой такой шпион? — воскликнул я.
— Это вас надо спросить какой. Скорее всего германский, — свистящим шепотом отчеканил поручик.
— Герма-анский? Да что вы, ваше благородие! Ну, посмотрите на меня, — я развел руками и сам оглядел себя. — Ну, разве такие шпионы бывают.
— Советую вам на досуге подумать над своим положением, — веско сказал подполковник. Он нажал кнопку звонка. — Отвести в камеру.
Совет подполковника был лишним — думал над своим положением я и без него…
Очутившись снова в камере, я прежде всего попросил позвать дежурного.
— Поесть-то дадите чего-нибудь? — спросил я.
— Нет, здесь не положено. На ваши деньги — пожалуйста, принесут. У вас их при обыске оказалось шестнадцать рублей.
— Ничего себе порядочки! Тебя посадили, и ты же за это плати!
Но ничего не поделаешь. Я попросил, чтобы купили хлеба и колбасы на полтинник. Через полчаса мне принесли фунта три хлеба и фунт чайной колбасы.
На следующее утро не успел я приняться за еду, как вошел полицейский.
— Скорей управляйтесь. Сейчас вас поведут в крепость.
— В крепость?! — Я не на шутку взволновался. — Почему в крепость?!
— А это вам надо было спрашивать вчера подполковника, что допрос вел.
Вскоре под конвоем двух солдат с винтовками я шагал в Либавскую крепость.
Крепостная тюрьма оказалась угрюмым трехэтажным кирпичным зданием. Она непосредственно замыкала стены крепости и мрачно глядела на внешний мир своими подслеповатыми зарешеченными окнами. Неизбежная процедура приема, и я очутился во втором этаже следственного корпуса, в камере номер шестьдесят четыре.
Захлопнулась дверь, и на меня с интересом и любопытством уставились три пары глаз. Я тоже стоял и молча разглядывал своих сожителей по камере: каких людей бог послал?
Один из моих сокамерников, уже немолодой, был в тельняшке, матросской куртке — видимо, моряк. Другой — совсем пожилой, типичный грузчик. Третий — портовый рабочий или железнодорожник.
— Здравствуйте, — вежливо произнеся.
— Здорово, если не шутишь, — ответил за всех моряк. Он встал, подошел ко мне, откровенно окинул взглядом с ног до головы и, видимо, удовлетворенный осмотром, протянул: — Та-ак… Значит, нашего полку прибыло… Ну что ж, будем знакомы, — он протянул мне здоровенную ладонь, но не назвался. И вдруг весело воскликнул: — Ого, ребята, да он богач! У него с собой целый мешок! Уж не жратва ли?
— Верно, жратва, — подтвердил я и выложил оставшийся хлеб и колбасу на столик. — Угощайтесь.
Мои новые знакомцы сразу оживились. «Жратва» с невероятной быстротой исчезла в трех истово жующих ртах.
— Ну, признавайся, за что ты сюда попал? — спросил моряк, покончив с едой и ковыряя какой-то щепочкой в зубах.
Я рассказал о своей неудачной прогулке в военный порт.
— Не знал я здешних порядков, вот и влип ни за что ни про что. Может, вы знаете, что за это будет? А? — как можно наивнее спросил я.
— А при допросе что тебе предъявили? — деловито справился моряк.
— Шпионаж.
— Шпиона-аж! Ого!.. — моряк подмигнул сокамерникам, и все они расхохотались: — Ловко они берут тебя на пушку! Шьют шпионаж, а посадили к нам! Ха-ха! Слышите, братцы! Это к нам-то шпиона сунули?!
— А вы за что же сидите? — в свою очередь, спросил я.
— Я по пьяному делу кабатчицу пришил, — объяснил моряк. — Вот уж месяц никак следствие не закончат. Он, — моряк указал на грузчика, — за кражу: на пропой свистнул. У него уж дело кончилось, скоро судить будут. А Михаила совсем за пустяк. Он помощником машиниста на маневровом паровозе работал, здесь в порту. Малость выпили они с машинистом, тот и ушел с паровоза к дружкам, «добавлять». А Михаила стал маневрить и в тупике столкнул с рельс цистерну с нефтью. Тоже уж больше месяца следствие идет. Так что получается, — вздохнул моряк, — все за водку сидим. Так-то, малый… Все ничего, да только раз мы считаемся подследственные, то нам ни свиданий, ни передач, ни писем не положено. Вот и оголодали малость.
— А разве здесь совсем плохо кормят?
Моряк зло усмехнулся:
— Вот завтра сам увидишь…
Значит, не удастся сберечь свои деньги.
Потянулись длинные дни. Больше никуда не вызывали, и меня стали одолевать тревожные раздумья: уж не раскрыли ли, кто я такой на самом деле? Или наводят справки? Если так, плохо мне будет. Придется изучить географию тюрем чуть ли не всей Российской империи — от Балтийского моря до далекой Якутии. Вот это будет университет!
Месяц сидения был на исходе, когда меня, наконец, вызвали к знакомому подполковнику.
— Так ты, говоришь, искал работу?
Ого, появилось обычное «ты»! Добрый знак!
— Так точно, ваше высокоблагородие.
Подполковник нажал кнопку и приказал вошедшему солдату:
— Свидетеля Никодимова сюда.
В комнату шагнул знакомый холеный мужчина с оттопыренной губой и в инженерской фуражке — агент по вербовке рабочей силы. Он подтвердил, что я действительно просился на работу. То же самое показал и другой свидетель — помощник агента.
— Хорошо. Вы свободны. Ну вот, молодой человек, — обратился ко мне подполковник. — Счастлив твой бог! Оснований привлекать тебя к военному суду нет. Передаем тебя гражданским властям. Пусть займутся тобой они.
Вот так да! Гражданским властям — значит, в полицию!
Я распрощался со своими сокамерниками. Конвоиры доставили меня в крепостную контору и передали городовым, а те отвели в обычную городскую тюрьму, в пересыльное отделение.
Со мной в одну камеру попали трое студентов-технологов и несколько крестьян. Студенты объясняли, что они уклоняются от призыва и их должны отправить на родину в Москву. Крестьян забрали как беспаспортных бродяг. Они тоже ждали путешествия этапом. Один я не знал, что со мною будет.
Дня через три снова вызвали на допрос. На этот раз мной занялся жандармский ротмистр. Когда я вошел в его кабинет, он перелистывал паспорт. Мой?! Ротмистр положил паспортную книжечку на край стола:
— Тэ-эк-с, юноша… — Почему жандарм назвал меня «юношей», я так и не понял — было мне в ту пору под тридцать, и к тому же носил я бороду, которая меня отнюдь не молодила. — Скажи-ка мне… Живы твои родители?
— Да, — наугад ответил я.
— Вот как?
Я поправился:
— Когда уезжал из дому, были живы.
— Ах, вот как, были живы, когда уезжал? И папаша и мамаша?
— Ну да.
— Тэ-эк-с… Что-то не сходятся твои показания с ответом из волости, — ехидненько взглянул на меня ротмистр. — Вот что, братец, ты уж лучше не морочь нам голову, скажи прямо: это твой паспорт?
— Мой, конечное дело, а то чей же, вашбродь?
— Н-ну-с, не хочешь говорить правду — твое дело. Свезем тебя на опознание в твою волость. Если паспорт чужой — пеняй на себя. Будем судить как бродягу, проживающего по подложному виду. А может, того хуже? Может, ты человека убил и украл его паспорт? А?
— Да что вы, ваше благородие, какой же я убивец?
— Вот мы все выясним. Если врешь — сгниешь в тюрьме, юноша!
На том допрос и кончился.
Через несколько дней меня и трех студентов вызвали в контору. Студентам выдали их чемоданчики, чайник. Мне возвращать было нечего: я был гол как сокол.
Отвели нас на вокзал. У перрона уже стоял пассажирский поезд. К нашему удивлению, нас ввели в первый от почтового обычный пассажирский вагон.
— Повезло вам, что не этапом отправили, — весело сказал высокий молодой жандарм — он был старший. — Мигом доедете и вшей не наберете.