Больше для вида, чем для настоящей изоляции от остальных пассажиров, жандармы велели не поднимать одну полку. Вот и все.
Такой оборот дела меня обрадовал: значит, не считают важным преступником! Ну, Петрусь, теперь не дремли.
Поезд тронулся. Прощай, Либава-мачеха!
Студенты, должно быть, были парни состоятельные, в деньгах не нуждались. Почти на каждой большой станции жандармы бегали по их поручениям купить чего-нибудь то к завтраку, то к обеду, то к ужину. У меня прямо-таки слюнки текли — уже целые сутки я жил «наизусть». Чтобы не видеть, как вся компания то и дело принимается весело жевать, я повернулся на своей полке лицом к стене и притворился, что сплю.
Но студенты оказались не такими людьми, чтобы не обратить на это внимания.
— Слушай, приятель, — обратился ко мне один из них, — ты что, болен, что ли?
— Здоров, — неохотно процедил я.
— А чего ж ты ничего не ешь?
— Он же чист, как турецкий святой! — захохотал молодой жандарм.
Второй, с длинными усами и медалью, тоже рассмеялся:
— Точь-в-точь святой! Ни у него, ни у нас ни копейки его денег нету.
— Что ж ты нам ничего не говоришь?! — посерьезнел студент. — Так не годится. Мы же товарищи по несчастью. Ты, брат, этак не доедешь. А ну-ка, слезай с полки, присоединяйся!
Я слез и присел к столику.
Дело шло уже к вечеру, и мои новые друзья собирались ужинать.
— Послушай, господин жандарм, — обратился к старшему тот самый студент, который предложил мне вступить в их коммуну, веселый паренек со светлой, колечками, бородкой, в расстегнутой рубашке под студенческой курткой. — Купили бы вы на следующей станции бутылочку хлебной? Ну что нам шестерым от нее станет? Ровным счетом ничего. Только малость веселья прибавится.
Стражи ломались недолго: видать, сами были не прочь выпить на даровщинку. На станции усатый жандарм сбегал в вокзал и, вернувшись, извлек из кармана своей шинели желанную бутылку.
— Только, господа, без шума, — попросил молодой жандарм. — Потише. Тогда все будет в порядке. И вам хорошо, и нам.
Приготовили ужин.
— А ну, служба, подсаживайтесь и вы. Артель так артель! А то через два дня будем дома, тогда всему аминь!
Студенты чокнулись с жандармами, выпили.
— А ты что же?
— Непьющий, — со смиренным видом ответил я.
— Ну-у?! — изумился другой студент, наголо бритый, сверкавший круглым черепом. — А ну-ка, дай-ка на тебя посмотреть. Первый раз непьющего вижу!
— Ты что, может, обет дал? — заинтересовался третий — здоровенный детина, которому впору было в цирке тяжести поднимать. — Или маменька с папенькой не велят? Так ведь они не узнают. А эти дяденьки, — указал он на жандармов, — ничего тебе не скажут и родителям не передадут. Они мужики неплохие, — подмигнул он мне. — Мы на них не в обиде — что ж служба у них такая. Жить-то надо…
Жандармам очень понравились слова студента — вишь, мол, даже скубент сочувствует нелегкой жандармской доле. Они скорбно вздыхали и поддакивали.
Поезд почему-то долго стоял.
— Ну, что это — одна склянка?! — проговорил бритый студент, разглядывая бутылку на свет. — Словно ее и не было!
На этот раз ушел за выпивкой молодой жандарм. Второй сел за проходом у бокового столика. Двое студентов завели с ним какой-то игривый разговор, а тот, что с бородкой, уселся около меня и тихо спросил:
— Тебе ехать на родину можно?
Я так же тихо ответил:
— Нет, нельзя.
— Мы, брат, сразу так и поняли. Ну, слушай. Ты уж бегал с жандармом за кипятком. Пойдешь и за покупками, уж мы устроим. Жандармы привыкнут, что ты телок, никуда не денешься. А там увидим. Мы с ребятами еще подумаем, как лучше тебе помочь.
— Спасибо, — от всего сердца сказал я.
В это время вернулся старшой.
— Скат у одного вагона меняют, вот и стоим. — Он поставил на столик бутылку.
— Слушай, служба, — обратился к нему бородатый, — раз поезд пойдет еще не скоро, надо бы здесь продовольствием запастись. А то кто его знает, где утром будем, достанем ли что на завтрак. Да и кипяток нужен. А в помощь захватите вон Соколова. Пусть его ветерком продует — может, он с нами все-таки выпьет. А, Соколов?
— Не, я непьющий, — как можно застенчивее возразил я. — А помочь — чего ж, я помогу.
Наши стражи согласились, и вступивший на дежурство усатый жандарм, захватив меня, пошел на станцию. Я торжественно нес чайник. Щедро тратя чужие деньги, жандарм накупил всякой всячины и нагрузил меня как заправского носильщика. Набрали кипятку. Потом мой провожатый, поколебавшись, купил еще бутылку водки, но строго наказал мне:
— Ты об ней никому ни полслова. Слышь? А то все в лоск упьемся. Это на утро, когда завтракать будем.
После ужина я забрался на верхнюю полку, но мне не спалось. Ворочался, обдумывал, где и как мне удобнее сбежать. Что сообразят еще мои новые друзья-студенты? Главное — добраться до Москвы. Явки московские я хорошо помнил.
Утром после вчерашней выпивки поднялись все поздно. На небольшой станции снова мы с усатым жандармом сходили за кипятком и продуктами. Я, добросовестно входя в доверие, старался не отставать от него, шел, чуть не наступая ему на пятки.
Жандармы наши час от часу, точнее — от выпивки к выпивке, делались все мягче и дружелюбнее.
После завтрака усатый завалился на мою полку спать. Его начальник с веселым и довольным видом уселся на обычном «посту» дежурного — на нижней боковой полке. Студенты прибрали объедки, бородач и атлет уселись поближе к жандарму и, как вчера, завели с ним беседу. Я устроился у окна и следил за пробегающим мимо унылым ландшафтом. Бритый студент сел напротив. Вижу, собирается мне что-то сказать. Покосился я на жандарма, он увлекся беседой с ребятами. К тому же — вот удача! — в соседнем отделении собрались, видать, изрядные гуляки. Сначала они громко разговаривали, а теперь совсем уж пьяными голосами завели песню.
— Нам бы вчера еще одну раздавить, не хуже их песняка завели бы, — засмеялся жандарм и снова заговорил со студентами.
— Слушай, — тихонько произнес бритый, — мы решили сделать так: около Нового Иерусалима как следует подпоим жандармов. Устроим обед, наберем побольше водки, коньяку. Скажем, что у Сергея — так звали бородатого — сегодня день рождения. Потом уговорим этих балбесов, чтобы тебя одного пустили принести кипятку — ты, мол, один из всех трезвый. Кто-нибудь из нас оставит тебе в уборной студенческую тужурку, фуражку и денег на первое время. Понял?
Я только кивнул.
— Теперь вот что имей в виду: в Новом Иерусалиме нас обгонит курьерский. Постарайся зайцем сесть на него. Он тебя в два счета домчит до Москвы. И не благодари! — остановил он меня. — Мы же соображаем, с кем имеем дело… товарищ…
Студент-атлет, словно бы спохватившись, закричал:
— Стоп, ребята! А ведь мы позабыли. Сережка-то сегодня именинник!
— Ну, не именинник, — возразил бородатый, — а день рождения мой сегодня. Это верно.
— Так надо ж это дело спрыснуть! — подхватил бритый. — Маменька Сережкина небось вспоминает его с тоской: где, мол, мой соколик? А соколик под почетной охраной справляет свой день рождения. И нечего маменьке беспокоиться. Правильно, Сергей?
— Правильно, — серьезно кивнул тот.
— Ну, а раз правильно, — снова заговорил атлет, — значит, надо узнать у проводника, близко ли станция с хорошим буфетом. Верно, служба?
— Правильно, господа студенты, — согласился жандарм. — Такой случай нельзя не праздновать.
— Теперь все в порядке, и охрана согласна. Значит, ты нас двоих сводишь в буфет и на рынок? — спросил атлет.
— Нет, ребята, так не стоит. Лучше я с Соколовым дважды схожу. Мы уж с ним привыкли. Пойдешь, Соколов? Хоть ты и непьющий, а ребятам помочь надо.
— Чего ж, ладно, — ответил я.
— Ну айда, Соколов! — позвал жандарм на первой же большой станции.
Он совсем почти за мною не смотрел. Старательно играя роль, я то и дело, запыхавшись, догонял его.
— Ох ты, господин жандарм, — говорил я взволнованно, — чуть было вас не потерял! Хорошо, что одежа ваша такая приметная…
Я нес в вагон кучу разных закусок, а в бездонных карманах жандармской шинели покоились две бутылки водки и две коньяку.
— Вот это правильно! — воскликнул «именинник», увидев гору провизии и пересчитав бутылки. — Стоп, стоп! Надо еще что-нибудь сладенького — мадеры или спотыкача для нашего трезвенника. Что он, зря, что ли, ходит? Как там, буфет хорош?
— Хорош, — ответил жандарм. — Даже шампанское есть.
— Сходите тогда, господин жандарм, уж не посчитайте за труд, снова. Купите там пару бутылочек винца да пирожное и печенья подороже.
Дважды просить жандарма не пришлось. Опять сходили мы в вокзал.
— Ну вот, все готово, — потирая руки, заявил Сережа. — Теперь умоемся — и за пир!
Уборной в нашем конце вагона, кроме нас, никто не пользовался. Ключ от двери в тамбур был у жандармов, и поэтому в уборную мы, арестанты, ходили без провожатых. Окна были там двойные, и охрана на них вполне надеялась.
Отправился умыться и я. Только намылил руки — входит бритый студент, быстро сует мне пачечку денег — рублей, наверно, пятнадцать-двадцать.
— Нынче часов в семь-восемь будет Новый Иерусалим. Смотри не воронь. Мы жандармов накачаем почем зря. Если тебя одного не отпустят, мы откроем вагонную дверь. У нас есть ключ. А там уж соображай сам.
— Не беспокойся, товарищ, — ответил я, — мне бы только отсюда выбраться, а там!.. Соображу!
— Да я уж вижу, что ты парень тертый, — в его словах проскользнул даже какой-то оттенок зависти. — Ну, ступай отсюда. Когда надо будет, мы тужурку и фуражку здесь повесим…
Держись, Петрусь!
Все уселись за стол, словно старые и добрые приятели. Начался торжественный обед.
— Э, ребята, одного стакана не хватает, — спохватился Сережа.
— Ничего, — по-хозяйски возразил старшой жандарм. — Мы Соколову после нальем, все одно он сивухи не употребляет.
— Да уж, — подхватили студенты, — здорово его папа с мамой вышколили! Верно, весь чупрын повыдирали!