Поздно вечером, когда песни смолкли и мои гости, которых я так и не увидел, разошлись, меня повели в кабинет волостного старшины. Там уже сидели исправник и местный пристав. Начался допрос.
— Ну как же мы в тебе так ошиблись?! — с досадой покачал головой исправник. — Неужели все, что о тебе пишут, правда?!
— Откуда я знаю, что вам про меня написали?
— Послушай, Антипин, или как там тебя на самом деле, давай говорить по-хорошему. Тогда, ей-богу, все получится как следует, — доброжелательно предложил исправник. Видно, он был доволен, что легко схватил столь «страшного» преступника. — А ежели станешь путать, сам понимаешь, чем все кончится…
Я решил, что путать и врать действительно не к чему.
— Прочтите, что вам сообщали, я скажу, что правда.
Пристав по бумажке стал излагать мою «биографию». Чего там только не было, какой-то слоеный пирог: слой правды, слой вымысла. В конце письма предупреждение: брать Мызгина только днем — он всегда вооружен и станет отстреливаться.
Я пожал плечами:
— Много там лишнего понаписано. Да, я Мызгин Иван, судился за бомбы и за литературу, однажды при аресте бежал. Отбыл каторгу, из ссылки с Лены бежал не куда-нибудь, а к вам. Тут жил у всех на виду, работал, пел, в спектаклях играл. Вот и все. А если б все написанное было правдой, меня, наверное, давным-давно повесили. Почему из ссылки бежал? Вы сами знаете, как там трудно жить, а я молодой, хочу работать, хочу веселиться. И ведь убежал-то я из Сибири в Сибирь. Ничего дурного я тут не сделал, вы свидетели. Будь я такой законченный преступник, как обо мне пишут, разве я отдал бы браунинг?
Словом, разыграл я этакого раскаявшегося ссыльного, который решил жить для себя и ничем больше не интересуется.
— Н-да… — протянул исправник. — А знаешь, когда ты сказал, что у тебя оружие в кармане, у меня по спине аж мурашки побежали. «Ну, — думаю, — правильно в письме сказано. Сейчас палить начнет!» Чуть сам в тебя не выстрелил.
— Господин исправник, что дальше станете со мной делать? Сами судить будете или отправите в Иркутск? — В подобных случаях сибирским исправникам было предоставлено право либо решать дело самостоятельно, либо передавать в суд.
— Еще подумаю. Пока вот получи немного провизии. А свиданья никому не дам.
И меня снова заперли в каталажку.
Так я и сидел несколько суток — не сидел, а метался из угла в угол. То меня охватывало отчаяние, то я брал себя в руки и начинал обдумывать возможности побега. Каждый вечер к волостному правлению приходила поселковая молодежь и пела песни.
На вторые сутки получил записку от друзей. Они сообщали, что к исправнику ходили с ходатайствами аптекарь Дышо, имевший большой вес в Зиме, и оба врача, а деповские рабочие составили целую петицию и направили с внушительной делегацией. Прошло еще несколько суток.
Наконец: «Иди на допрос».
В том же кабинете сидели теперь пристав и урядник. Самого исправника не было. Пристав принял официальный вид.
— Вот протокол и постановление уездного исправника. Сейчас зачитаю его тебе.
В протоколе было сказано: такого-то числа задержан ссыльный Антипин, проживающий без прописки. При обыске ничего предосудительного не найдено…
Я не верил своим ушам: «Неужели свобода?!»
Постановление гласило: за нарушение таких-то и таких-то правил пять суток ареста. После отбывания ареста немедленно покинуть территорию Зиминской волости. Подпись. Печать…
— Распишись.
Ручка дрожала в моей руке.
— Понял?.. — заговорщически понизив голос, спросил урядник. — Обо всем — ни гу-гу… Ни одной душе.
— Да что вы, господин урядник, разве я не понимаю…
— Ну вот. Завтра утром поезд. Мы проследим, как ты уедешь. Разрешаем тебя проводить. Молись богу за докторов, аптекаря и деповщину…
Утром в «почтовом ящике» — каталажной уборной — нашел новую записку. В ней сообщалось, как удалось обломать исправника, который мог собственной властью дать мне за побег три года, а за оружие шесть. Дышо и врачи устроили вечеринку, погуляли, здорово напоили начальство и прямо там состряпали протокол и постановление. Исправник сначала для формы поломался, а потом подмахнул. «Это все в точности знает Сукеник, — писали друзья. — Для тебя собрали полста рублей денег. Перед поездом передадим деньги и постель, провожать придет много народу…»
Так я отбыл из Зимы.
В поезде узнал от пассажиров, что в Гришеве, Черемховской волости, идет набор рабочих на новую шахту. Отправился туда, устроился на окраине поселка в хибарке старого шахтера. Расспросил его насчет работы.
— Эх, сынок, — прошепелявил дед, — ведь ты политик, на шахту тебя не возьмут. Дадут тяжелую, малоценную работу.
Тогда я решил сначала найти местных ссыльных. Два дня ходил по копям, мастерским, — безуспешно. Все говорили, что ссыльные есть лишь в Черемхове. Я ушел в этот пролетарский центр Восточной Сибири.
Вечером, к концу работы на шахтах и на небольшом металлургическом заводе Щелкунова, я сел у дороги, ведущей в город. Рассчитал я верно: сразу встретил ссыльных. И не просто ссыльных, а ребят-уральцев, боевиков: Петра Гузакова, Ивана Огурцова, Ивана Туманова, Петра Подоксенова, Ивана Огаркова.
Это было такое счастье! Пережить каторгу, ссылку, подполье и снова свидеться с друзьями!
Но оказалось, что не со всеми уральцами ладно: некоторые — Огарков, Подоксенов — вовсе отошли от партии и революционной работы. Огурцов, Петя Гузаков, Туманов порвали с ними и живут отдельно. Я примкнул к этой троице.
С Петей Гузаковым мы не виделись с того дня, как он еще с одним заключенным бежал из Уфимской тюрьмы.
Ребята рассказали мне, что в Черемхове существует большая эсеровская организация, есть и меньшевики и анархисты. Большевики только набирают силы.
С трудом устроился я на копи Маркевича молотобойцем в кузницу. Огляделся и снова пустил в ход испытанный метод расширения связей: вступил в хор и стал участвовать в любительских спектаклях. Это было хорошо еще тем, что создавало удобную для конспиративной работы репутацию, завоевывало симпатии окружающих.
К тому времени на всех копях — Забитуйских, Рассушинских, Маркевича, Щелкунова, Андреевских, Комаровских, Гришевских, Касьяновских — действовали небольшие группы большевиков. Работа партийной организации Черемхова была рассредоточена и законспирирована. Друг друга знали только руководители групп; каждый из них отвечал за свою группу. В руководящее ядро большевиков входили Трифонов, Маямсин, Атабеков, Софья Феофановна Попова.
Работать было очень трудно: за ссыльными пристально следили. И все-таки удавалось проводить летучие собрания, даже диспуты с меньшевиками, анархистами и особенно с эсерами, за которыми шли многие рабочие. Шла скрытая, подспудная борьба за влияние на шахтерские массы.
Через несколько месяцев товарищи сочли, что у меня положение наиболее надежное, и сделали сборщиком членских взносов; в моем ведении оказались партийные билеты и печать. Кроме этого, в мои обязанности входило поддержание контакта с Софьей Феофановной Поповой — она была вполне легальна и преподавала в коммерческом училище. В ее руках находилась непосредственная связь с губернским большевистским комитетом в Иркутске.
— Спевки-то ваши происходят в коммерческом училище, — сказали мне. — И Попова в них участвует. Поэтому ты всегда можешь с нею увидеться, не вызывая никаких подозрений.
…Этот февральский день я запомнил навсегда буквально по часам.
Утром ко мне зашел регент нашего хора.
— Сегодня в двенадцать часов спевка, — сказал он, поздоровавшись. — Я уже предупредил инженера, тебя отпустят.
Хористов всегда освобождали от работы во время репетиции. Заведующий кузницей инженер Жуковский был заядлым «любителем» и режиссировал во всех спектаклях.
Когда я вышел из дому, мне бросилось в глаза какое-то необычное оживление на улицах. Разъезжало много конных полицейских.
В цехе я спросил:
— Что стряслось в городе? Почему так много гостей наехало?
Рабочие, жившие поближе к железной дороге, видели, как более десятка вагонов со стражниками ночью прибыли из Иркутска.
— Боятся, как бы кто Черемховские копи не украл! — озорно расхохотался один из кузнецов.
Шептались, будто где-то по линии железнодорожники забастовали. Но толком никто ничего не знал.
Так ничего не разузнав, я и явился на спевку. Меня встретила взволнованная Софья Феофановна.
— Петрусь, я получила из Иркутска сообщение, якобы в Москве восстание. Но это неточно. Телеграф и телефон везде заняты жандармами. У меня есть надежный телеграфист на нашей железнодорожной станции, но из комнаты сейчас никого из них не выпускают. Значит, дело серьезное. Боятся, чтобы не разболтали. Пока идет спевка, я попробую выяснить, что случилось.
Репетиция не ладилась, регент в десятый раз заставлял нас повторять какую-то музыкальную фразу. Вдруг в зал влетела, — я не могу подобрать иного слова — именно влетела Софья Феофановна. Уже по одному этому мы поняли, что произошло нечто неслыханное.
— Товарищи… Товарищи… — Попова задыхалась, на глазах ее сверкали слезы, руки были стиснуты в кулаки. — Товарищи! Восставший народ в Петрограде сверг царя!..
В мгновение ока не стало солидного, чинного хора — все бросились к Софье Феофановне, окружили, что-то кричали, подняли ее на руки… Один я стоял как вкопанный. Мой мозг не в силах был сразу охватить всю громадность этого события. Царь свергнут?! Рухнул вековой деспотизм?! Свершилось то, за что отдали жизни тысячи и тысячи лучших сынов России?! Нет больше России-клетки, России-тюрьмы.
И я, каторжник, беглый ссыльный, преследуемый полицией большевик-подпольщик, я с этого мига свободен как птица?!
Ну, конечно, свободен!
И мои друзья по подполью, мои братья по борьбе во главе с Мишей Кадомцевым выйдут из казематов Тобольска и Александровска на волю, выйдут как свободные граждане?!
Ну, конечно, выйдут!
Невыразимый восторг объял все мое существо. Я схватил в охапку первого попавшегося, сжал его в объятиях и целовал так, словно это именно он только что сверг самодержавие.