Потом я целовался с остальными хористами, выкрикивая что-то невразумительное. И, наконец, этот взрыв чувств вылился в одно неудержимое желание:
— Петь! Петь, товарищи! «Смело, товарищи, в ногу…» — начал я.
«Духом окрепнем в борьбе!» — подхватили певцы сначала вразброд, а потом все стройнее и стройнее…
В царство свободы дорогу
Грудью проложим себе…
Мужественно загремела запретная еще вчера песня в зале училища, в коридорах, перекинулась на улицу, и ее подхватила ликующая толпа.
— Петрусь, постой, иди-ка сюда, — вернула меня с небес на землю уже спокойная, как всегда, сосредоточенная Софья Феофановна. — За работу, милый. Немедленно звони по телефону нашим на все копи. Прямо отсюда, из училища. Пусть сейчас же собирают митинг. Но предупреди всех: бдительность и бдительность. Не поддаваться провокациям монархистов.
Последующие дни я жил точно в угаре. Улицы заполнены народом, везде митинги, митинги, митинги… Выступали большевики и меньшевики, анархисты, эсеры и даже кадеты. И я с утра до поздней ночи переходил с одного митинга на другой и до хрипоты кричал о грядущей новой жизни, о царстве труда, о свободе. «Вся власть Советам!» — таков был лозунг ленинской партии.
На следующее утро после известия о перевороте, в Черемхово на дрезине прибыли представители Иркутского комитета РСДРП(б). Они привезли десятка два винтовок, собрали черемховских большевиков. Мы избрали первое легальное руководство: Коржнева, Маямсина, Трифонова. Сейчас же вооруженный отряд вместе с представителями Иркутска занял телеграф и телефонную станцию, из которой пришлось выкидывать анархистов. Теперь в наших руках была связь с Иркутском и со всем Черемховским угольным бассейном. Пытались мы овладеть и железной дорогой, но неудачно. Среди железнодорожников очень большим влиянием пользовались эсеры, они и захватили контроль над транспортом. Всю предыдущую ночь шла организация самоохраны города и копей. Полицейские как по мановению волшебного жезла исчезли. В ту же ночь на всех копях шили шелковые красные знамена.
А в полдень собрался грандиозный двенадцатитысячный митинг всех черемховских рабочих. Не было конца колоннам пролетариев, шагающих на митинг. Реяли над ними ярко-красные знамена, пропитанные кровью тех, кто беззаветно боролся, приближая этот великий день.
НА ЗАЩИТУ ВЕЛИКОГО ОКТЯБРЯ
Но борьба только начиналась. В феврале 1917 года в России рухнуло самодержавие, победила буржуазно-демократическая революция. На очередь дня встала революция социалистическая.
Как и по всей России, мы боролись с меньшевиками и эсерами в Советах, вели агитацию против буржуазного Временного правительства, против продолжения братоубийственной войны, за передачу земли крестьянам.
Как известно, после победы Октября в Петрограде и Москве началось триумфальное шествие советской власти по России. Но не всюду власть к большевистским Советам переходила мирно. Большой крови стоил захват власти пролетариатом и в нашей Иркутской губернии. С 8 по 17 декабря (25 ноября — 4 декабря) в Иркутске шли ожесточенные бои между красногвардейскими отрядами Иркутского ревкома и юнкерами, которых всецело поддерживали меньшевики и правые эсеры. Руководили этими боями против сторонников Временного правительства С. Лебедев, П. Постышев, С. Лазо. Красногвардейцы не сумели одержать решительную победу и подписали с юнкерами соглашение о создании «коалиционного совета». Только прибытие подкреплений из Красноярска решило исход дела — большевистский переворот победил. Большую роль сыграли в перевороте красногвардейцы-черемховцы.
После победы Октября в губернском центре большевики взяли в свои руки руководство и Черемховским советом. Вместо эсера представителем Совета был избран большевик Коржнев. Меня назначили заместителем комиссара по продовольствию. Нелегкая это была миссия — кормить пятнадцатитысячную массу шахтеров! К тому же на продовольственных затруднениях играли меньшевики и эсеры, пытаясь взвалить ответственность за них на большевистский Совет.
Мне пришлось проделать ряд экспедиций в хлебные районы за зерном, за другими продуктами. Последняя моя командировка была в Нижнеудинск: нам удалось из-под самого носа у белобандита Семенова вывезти в Черемхово несколько вагонов рыбы.
Это было уже в июле 1918 года, в дни чехословацкого мятежа. Белочехи, заняв Красноярск, быстро двигались по линии железной дороги на восток, ломая сопротивление слабых красногвардейских отрядов, уничтожая молодую советскую власть.
…Днем и ночью по улицам шахтерского города маршировали красногвардейцы. Суровые лица, стиснутые челюсти. Крепко сжимают винтовки привыкшие к обушку руки.
Тревожная весть: чехи прошли Канск…
С фронта от Сергея Лазо телеграмма: составить эшелоны для красногвардейских отрядов, держать их в боевой готовности к выступлению на фронт.
Рано утром меня вызвали в Совет:
— Грузи в эшелоны продовольствие. Приказ выступать.
В три часа дня первый эшелон без гудка отбыл в Нижнеудинск. Через полчаса — второй. Началась эвакуация семей рабочих, сотрудников Советов, коммунистов, по тем или иным причинам не включенных в отряды. Всю ночь отправлялись состав за составом.
В тыл…
Но тыл в те времена был понятием условным и непрочным. Повсюду с приближением белочехов поднималось контрреволюционное офицерье, охвостье царской жандармерии, буржуазии. В любой момент тыл мог стать передовой линией боя.
К утру с фронта пришла ошеломляющая весть: наши эшелоны постигло несчастье.
Позже немногие оставшиеся в живых участники боя рассказывали, как это произошло.
…Командирам эшелонов было приказано прибыть на станцию Нижнеудинск и там на месте получить дальнейшие распоряжения. Так они и поступили — эшелоны с ходу проскочили мост через реку Уда и прибыли на вокзал. Но тут их встретил сосредоточенный огонь.
Оказалось, что к этому времени станцию Нижнеудинск занял чехословацкий авангард.
Внезапный встречный бой — всегда тяжелое дело, а тем более для плохо обученных и необстрелянных бойцов! Командиры эшелонов приказали трубить сбор и одновременно двинули поезда назад.
Составы медленно отходили, бойцы вскакивали в вагоны на ходу и продолжали вести огонь по чехам.
Но это был лишь пролог трагедии.
Едва поезда миновали мост, как с обеих сторон полотна по ним ударили шквальным огнем пулеметы: в верховьях Уды белочехи прорвали наш слабый фронт и зашли эшелонам в тыл.
Огонь был невероятной силы, многие вагоны разбило в щепы. Большинство бойцов пало убитыми и ранеными.
Оторвавшись, наконец, от противника, черемховцы соединились с отрядами, отступившими от Уды.
Пришлось наспех формировать новые отряды.
Много надежд возлагалось на прибытие подкреплений из Иркутска, однако иркутянам приходилось сдерживать наседающих семеновцев.
На пятый день после падения Нижнеудинска наши части занимали позиции уже по эту сторону Оки — станция, депо и поселок Зима находились в руках белочехов.
В полдень к перрону черемховского вокзала подошел эшелон с фронта. С ним прибыл Сергей Лазо.
Тотчас по всем копям тревожно завыли длинные гудки. Тут же, на вокзальной площади, собрался огромный митинг.
Лазо обратился к шахтерам с речью. Высокий и стройный, он казался теперь еще выше из-за своей привычки, выступая перед народом, приподниматься на цыпочки. Не знаю, хорошим ли оратором был Сергей Лазо, но он умел находить путь к сердцу масс, ему удавалось передать им тот накал, тот революционный огонь, что пылал в нем самом. Несколькими фразами он нарисовал картину тяжелого положения на фронте, показал, чем грозит пролетариям наступление ставленников Антанты — белочешского корпуса, и страстно бросил в толпу:
— Все, кто в силах держать винтовку, — к оружию! В бой! На защиту завоеваний великой революции! Смерть или победа!
— Смерть или победа! — как один человек, откликнулась площадь.
— Товарищи! — продолжал Лазо. — Я привез с собою нескольких командиров, которые не желают подчиняться революционной военной дисциплине. Они без приказа командующего бросили фронт и увели свои отряды. Это позволило врагу зайти в тыл и уничтожить наши эшелоны. Сюда нарушителей приказа! — махнул он кому-то.
Усиленный конвой, подталкивая, вел на эстакаду нескольких военных.
— Вот они!
Толпа встретила их молчанием, более страшным, чем гневные крики. Чуть ли не каждый из стоящих на площади потерял в Нижнеудинске отца или мужа, сына или брата, друга или соседа.
Тишину нарушил Лазо.
— Это они — виновники гибели десятков наших дорогих товарищей, — не поворачиваясь к арестованным, как-то через плечо указал на них Лазо.
По площади прокатился грозный гул.
— Товарищи, — продолжал Лазо, — прошу отдать последнюю почесть погибшим за наше святое дело. Объявляю минуту молчания. — Командующий снял с головы фуражку и застыл как изваяние, лишь темные его волосы шевелил ветерок.
Словно единым движением люди обнажили головы — шорох пошел по площади. Женщины и даже многие мужчины плакали…
Снова раздался звонкий голос Лазо:
— Что с ними делать? Я спрашиваю вас, товарищи.
В ответ словно взорвался могучий вулкан.
— Трусы! — яростно ревела площадь. — Предатели! Расстрелять! Отдайте их нам!
Искаженные лица, поднятые над головами кулаки, женские рыдания…
Лазо стоял молча, глядя куда-то вперед, словно всматривался во что-то, заметное только ему. Наконец он тряхнул обнаженной головой, поправил ремни, стягивавшие его ладную гибкую фигуру, и, успокоительным жестом подняв руку, заговорил. Он говорил будто и негромко, но его звучный голос сразу перекрыл шум:
— Расстрел — не выход. Расстрелять никогда не поздно. У этих людей есть заслуги перед рабочим классом. Они провинились впервые и, хочу надеяться, поняли свою великую вину. Мы не прощаем им. Пусть добудут прощение своею кровью в бою. Они заслужили смерть, но пусть знают великодушие народа.