с шестого года. Боевик, каторжанин, часто жил нелегально.
— Отлично. — Лазо встал, протянул мне руку. — Мы подвезем вас, товарищ Мызгин, еще ближе. Фронт и наш и противника неглубок. Мы занимаем Тункинский тракт, белые с чехами тоже на нем. А между Байкалом и трактом — сплошной цепи нет, интервал, видимо, очень широкий. Пройти там относительно легко. Ну, прощайтесь, товарищи. Вы, — он повернулся к «Москвичу», — оставайтесь здесь. Я сам передам Мызгина по цепи.
…Броневик так близко подошел к позициям пехоты, что снаряды чешского бронепоезда падали совсем рядом. Мы вступили в артиллерийскую дуэль, и состав глухо вздрагивал при каждом выстреле.
Лазо легко соскочил на полотно. Найдя командира отряда, он поручил меня ему.
— Время тяжелое, товарищ, — сказал Лазо, положив мне руки на плечи и глубоко заглянув в глаза. — Работа опасная. Желаю успеха в борьбе! Мы скоро вернемся. Действуйте умело, осторожно. Саботируйте, не давайте белым хлеба, угля, бастуйте. Подрывайте эшелоны. Ну, счастливого пути, дорогой! — он притянул меня к себе, и мы крепко, троекратно расцеловались.
Командир подозвал стоявшего рядом красногвардейца, и тот повел меня в тайгу, к цепи.
— Слушай, ты не брат товарищу Лазо? — спросил он после долгого молчания.
— По борьбе брат.
— Ну, по борьбе мы все братья, — философски заметил боец. — Эх, все бы такие были, как Лазо! Большой человек!.. Себя не жалеет, когда только спит и ест, не знай.
От красногвардейца к красногвардейцу передавали меня по цепи к левому флангу, пока я не оказался у самого крайнего поста. Уже стемнело. Часовой лежал, а его подчасок стоял, укрывшись за толстой лиственницей.
— До белого фронта здесь полверсты, — шепотом сказал мне часовой, когда я вытянулся на земле возле него. — Днем видели ихнюю цепь, но наступать они не пробовали. Пройдешь еще с версту влево, тогда поворачивай вправо и углубляйся.
Еще одно пожелание счастья, и я, оставив за собой последних красных бойцов, осторожно побрел в глубину тайги, ориентируясь по звездам.
Всю ночь я шагал, прислушиваясь к таежным шорохам, принюхиваясь, не несет ли ветерок запах солдатского махорочного дымка. Где-то далеко на востоке забрезжила, словно прочеркнутая цветным карандашом, полоска зари.
Пришлось идти еще день и ночь. На следующее утро с небольшой сопки я увидел внизу железнодорожное полотно. Вдоль линии в обе стороны то и дело проходили люди, много женщин. Значит, я оказался между Михалевом и Иркутском — жители села шли в город и из города.
Выждав, пока вблизи никого не осталось, я спустился к железной дороге и двинулся в город. Через некоторое время меня догнали мужчина и две женщины. Поздоровались, пошли вместе. Женщины были очень расстроены, одна даже всплакнула.
— Наши некоторые ходили в Иркутск. Говорят, обыскивают на улицах. Многих позабирали… А у нас дети там…
До Иркутска уже недалеко. На память повторил запись в своем паспорте — я иркутский мещанин, чернорабочий.
Верстах в шести-семи от города из кустов навстречу нам вышло пятеро солдат — трое чехов и двое русских:
— Стой! Ваши пропуска! Откуда?
— Из Михалева. К детям в город.
У мужчины и одной женщины оказались бумажки, у второй и, естественно, у меня — ничего. Задержали всех и отвели в лесок, к полевому телефону. Солдат позвонил, вызвал конвой.
В ожидании его нам учинили небольшой допрос:
— Путь до Михалева исправен? Еще посты встречались? Кто вас знает, может, вы большевистские шпионы!
Пока «беседовали», прикатила дрезина с конвоем. Построили нас и повели. Вот и вокзал, весь забитый войсками. Тут не сбежишь. Пристрелят на месте. Посмотрим, может, в участке попроще.
Перешли понтонный мост через Ангару. Повернули к ближнему дому. У крыльца два офицера — чех и русский. Наш конвоир-чех передал белому офицеру записку, тот ушел в помещение, а мы остались ждать на улице.
Минут через десять сильная охрана вывела из дома десятка три мужчин и женщин. Командовали солдатами опять два офицера — чех и русский. «Видно, они друг другу не очень-то доверяют!» — подумалось мне.
К офицерам подошел еще один человек в военном. У меня екнуло сердце: знакомый из Зимы! Бывший каторжанин, ссыльный, а теперь… Плохо мое дело! Я попытался укрыться за спинами других задержанных: может, не увидит. Но зиминец подошел к нам… и сразу меня узнал.
— Петрусь! — крикнул он. — Ты как сюда попал?! А ну, идем со мной.
Что-то сказав офицеру, он увел меня в здание. В коридоре спросил:
— Куда идешь?
— В Черемхово.
— Ну, счастлив твой бог! Попался бы без меня — верный расстрел. Я дам тебе пропуск, сможешь жить в Иркутске или выйти из города.
В канцелярии он подписал бланк, чешский офицер поставил печать, и мы вышли. Знакомец опять что-то сказал конвойному начальнику, потом пожал мне руку, и не успел я опомниться, как оказался на свободе.
Кто он такой, зиминец? Предатель, у которого не совсем еще очерствела совесть? Наш разведчик? Или, быть может, хитрец из тех, что служит на всякий случай и богу и дьяволу — чья возьмет?
Ни тогда, ни после я этого не узнал. Но факт оставался фактом — от чехо-белогвардейской мясорубки я каким-то чудом спасся!
Попытка восстановить старые связи по явочным квартирам не удалась: в одном месте стояли чехи, в другом хозяин и его жена были арестованы.
Утром на рабочем поезде, со всех сторон облепленном людьми, я доехал до Китоя, — дальше разрушенный путь еще не восстановили. Там часть пассажиров остались работать на железной дороге, другие пошли вправо, к Ангаре, а остальные двинулись по полотну в сторону Усолья. Я пристроился к ним. В Усолье людей поубавилось. Попутчиков становилось все меньше и меньше, а на другую сторону реки Белой перебирался всего десяток. С нами шел старик железнодорожник, его выпустили из Иркутской тюрьмы. Этот старик откуда-то знал, что через мост из Мальты в Половину ходит ежедневно балластный поезд с песком — за Белой сильно разрушена насыпь. Только с этим поездом и можно попробовать переехать мост, пеших на него охрана не пускает.
Нам повезло: мы добрались до станции Мальта как раз в тот момент, когда последний балластный состав собирался тронуться, и старый-престарый, чиненый-перечиненный паровозишко пыхтел, набираясь сил. Два кондуктора, сопровождавшие платформы, посадили нас на песок, дали в руки лопатки, чтобы мы могли сойти за рабочих-ремонтников, и паровозик сумел, наконец, стащить поезд с места. У моста, прогудев, остановились. Подошла охрана — два солдата. Чех сел на паровоз, русский взобрался на задний тормоз и зычно гаркнул:
— Ложись!
Все легли врастяжку по балласту. Снова поехали. Миновали мост, конвой слез, и поезд полез в гору…
В Черемхово я добрался ранним вечером. Куда идти? Домой? Нельзя: может быть, за моей квартирой следят. Решил пробраться к Поповой. С тракта около Андреевских копей я свернул на линию железной дороги, где беспрерывно сновал народ, и окольным путем дошел до коммерческого училища, там квартировала Софья Феофановна. На счастье, застал ее дома.
В комнате с зашторенными окнами стоял полумрак.
— Вам чего, любезный? — спросила Попова, поднявшись из-за стола.
— Не узнаете, Софья Феофановна?
— Боже мой, Петрусь! Зарос, в лохмотьях… Но это хорошо: если я не узнала, то и другие не узнают. Однако как ты сюда попал?!
Я рассказал ей все. И только потом спросил:
— А семья моя как? Мальчишка?
Софья Феофановна не знала. Сама она, конечно, к моим зайти не могла.
— Вот что, — решительно проговорила она. — Днем теперь по городу ходить можно довольно свободно. Тебя никто не опознает. Сходи осторожно домой, проведай жену. А я пока подыщу тебе квартиру. Возвращайся пораньше, а то ночью схватит патруль.
Моя квартира находилась вблизи копей Маркевича. Кроме нас, в доме жили еще две семьи: ветеринарного врача и вдовы фронтовика с детьми. Я осмотрел дом снаружи, как будто ничего подозрительного не было. Решил сначала зайти к врачу, он к нам хорошо относился. Если не узнает, скажу, что лошадь заболела.
Вот невезенье: квартира ветеринара на замке, дверь вдовы тоже. Что делать?.. А, была не была!..
Я быстро прошел терраску и открыл дверь к себе в кухню. Она была пуста. Стояла такая тишина, словно в доме вовсе никого не было. Я повернулся вправо и решительно вошел в зальце.
Не знаю, откуда взялось у меня самообладание, как хватило сил не вскрикнуть, не броситься к жене и даже не подать виду, что я — это я.
На столе лежал мертвый сын…
Жена, убитая горем, сидела у окна, а в смежной комнате какая-то расфранченная, разодетая женщина, развалясь в кресле, нежно гладила свернувшуюся у нее на коленях болонку.
А мой сын умер…
Все во мне окаменело, налилось какой-то неподвижной тяжестью. Жена взглянула на меня — и узнала. Глаза ее расширились, но она не произнесла ни звука.
Через открытую дверь я заметил на стене соседней комнаты кобуру с пистолетом, шашку. Молнией мысль: «У нас поселился белый офицер! И вышел он ненадолго, коль оставил оружие».
Видимо, годы подполья приучили выпутываться из всяких положений чуть ли не автоматически. Это меня и спасло.
— Монтер, — выдавил я из себя. — У вас тут, сказали мне, с освещением не ладится.
Жена порывисто вздохнула.
С усилием передвигая негнущиеся ноги, я встал на табурет, дотянулся до патрона с лампочкой.
— Старый провод, вот и замыкает. — Я оборвал провод. — Принесем новый.
Не сказав ни слова жене, я вышел из дому.
ПОСЛЕДНИЙ АРЕСТ
На улице меня охватило какое-то оцепенение. Я шагал, не соображая куда, не зная, где нахожусь. Только быстро вывернувшийся на перекресток чешский конный патруль вывел меня из этого состояния.
Софья Феофановна нашла мне конспиративную квартиру.
— Там будет во всех отношениях удобно — сын хозяев учится у нас в коммерческом училище. Легко поддерживать через него связь. И паренек и родители хорошие люди.