До чего же горько: здесь, в городе, мой дом, там в одиноком отчаянии плачет над трупиком сына жена, а я не только не могу чем-нибудь помочь, но даже утешить ее…
Попова сообщила, что где-то здесь, в Черемхове, скрываются Трифонов и бывший секретарь профсоюза левый эсер Стрельченко, честно сотрудничавший с нами. Они появятся, как только пройдет самое опасное время — горячка первых дней белочешской власти.
Через несколько дней мы трое встретились на одной из явочных квартир и обсудили, как развертывать работу на шахтах. Решили сначала воссоздать группы профсоюза и выяснить, можно ли его легализовать. Распределили между собой копи. Мне достались Гришево и Касьяновка. С паспортом на имя крестьянина Черемховской волости Чертова я отправился на шахты.
Мы хотели, чтобы рабочие организованно предъявили новым властям свои требования. Причин для недовольства рабочих было уже более чем достаточно. После падения советской власти шахтерам резко снизили заработную плату, их очень плохо снабжали продовольствием, да и то по высоким ценам, отменили даровую выдачу угля для отопления домов, закрыли бесплатные бани для шахтеров. Даже отсталые рабочие, шедшие за меньшевиками и эсерами, на собственной шкуре убеждались в прелестях белоэсеровского рая — ведь именно эсеро-меньшевистско-кадетские правительства, расплодившиеся в то время в Сибири, расчищали дорогу интервентам и открытой военной диктатуре адмирала Колчака.
Власти разрешили легализовать профессиональные союзы — еще продолжалась игра в «демократию». Но они имели на профессиональные союзы свои виды: при помощи союзов они хотели овладеть рабочим движением, подчинить его. Кроме того, они рассчитывали выявить подпольщиков.
Получив разрешение от представителей новой власти в Черемхове — бывшего политкаторжанина учителя Волохова, надевшего мундир белого офицера, военного коменданта полковника Богатнау и чешского командира, мы провели выборы делегатов на общебассейновый съезд профсоюза.
И тут-то «демократические» власти показали свои зубы. Многие делегаты, в том числе и я, были арестованы и привезены в контору Касьяновских копей. На допросе русские и чешские офицеры особенно интересовались отношением к «бывшей» советской власти. Потом отпустили всех, кроме меня — привлекло внимание новое лицо на шахтах, да еще крестьянин.
— Как попал в копи? — спросил маленький щупленький офицерик с огромным маузером, болтавшимся у самой земли. — Почему бросил хозяйство?
— Дык ведь, господин офицер, большаки хозяйство мое вконец разорили: кулак, говорят. Хошь не хошь, а жрать надо. Вот и пришел сюда, на шахты. Чай, не сахар здеся-то, от добра добра-то не ищут…
Тем не менее меня повезли в Черемхово. «Ну, — думаю, — попаду на глаза Волохову — пропал. Он меня знает, при царском режиме мы с ним на одной квартире жили. А бежать нельзя — сорву съезд».
Рабочие вручили мне сверток с провизией, я успел тайком шепнуть кому надо, чтобы сообщили обо мне Трифонову, — пусть попробует выручить.
Привезли меня не в тюрьму, а в отдел контрразведки, усадили в прихожей. Смотрю, публика все незнакомая. Приободрился.
В это время, вижу, по коридору идет женщина. Да ведь это Маша Митава! Толковая, энергичная, она активно работала при советской власти. Мы были хорошо знакомы, и я всегда говорил, что она лишь по недоразумению эсерка, ей бы впору быть большевичкой. Очень меня поразило и расстроило то, что я увидел ее в контрразведке. Неужели и эта переметнулась?! Времена тогда были суровые, сложные, всяко могло случиться.
— Кто такая вон та женщина? — спросил я своего конвоира.
— Волохова личная секретарша, — важно ответил солдат.
Н-да, Петруська, покуда обстоятельства складываются не в твою пользу…
— Задержанного Чертова сюда!
Меня ввели в кабинет. Сидят несколько русских офицеров. Знакомых среди них нет. Немного отлегло от сердца.
— Скажите, кто из большевиков обидел вас? Мы заставим их оплатить убытки.
— Так ведь нас не было дома-то. Как заваруха вся началась, я с семьей ушел к бурятам в улус. А когда вернулся, все уж было разорено…
— Ну, ладно, узнаешь виновников — скажи нам. А теперь ступай, свободен.
«Ловушка или ротозейство?» — гадал я, идя окольным путем на конспиративную квартиру. Там я застал Трифонова, Софью Феофановну, Стрельченко.
— Ну, как хорошо! — обрадовались они, по очереди пожимая мне руку.
— А мы уж боялись, что напорешься на Волохова, — покачал головой Трифонов.
— Ничего, Митава постаралась бы выручить. Она тебя видела в контрразведке, выжидала, что будет.
К этому времени в Черемхово вернулись многие из тех, кто пытался эвакуироваться. Среди них были Ваня и Лиза Огурцовы. Администрация копей и власти считали возвратившихся раскаявшимися красногвардейцами. От Софьи Феофановны я узнал, что у нас хорошо наладилась связь с Омском, Томском, Канском, Иланской, мы даже получали, правда с опозданием, газету «Рабочий путь».
Съезд профсоюза состоялся. Я на нем не присутствовал, хотя и был делегатом, — партячейка запретила, боясь моего разоблачения. Председателем выбрали Куропяткина, секретарем — Ходникевича. Жизнь оживилась, легальная и подпольная.
Я работал, готовил вместе с товарищами забастовку шахтеров, но меня неотступно мучила мысль о жене: как она, что с ней? И вот однажды мне сказали:
— Не волнуйся. О твоей жене позаботились. Все, что надо, о тебе передали. Помогли. Похоронив сына, она выехала в другое место и там снова учительствует.
У меня на душе стало немного легче.
…В течение всего девятнадцатого года из города в город, с рудника на рудник перекидывались экономические забастовки. По городам Сибири прокатилась волна рабочих восстаний — в Омске и Канске, в Бодайбо и Енисейске. Просачивались слухи о развертывающейся партизанской войне с колчаковцами, о целых партизанских армиях Кравченко и Щетинкина, Громова и Мамонтова. Недалеко от нас действовали отряды Зверева и Смолина. Рабочие и крестьяне Сибири все выше поднимали знамя борьбы против Колчака, за возвращение родной советской власти.
Однажды меня вызвали на конспиративную квартиру. Там ждали взбудораженная Софья Феофановна и еще кто-то из подпольщиков.
— Петрусь, — едва сдерживая волнение, сказала Попова. — На станции Гришево загнали в тупик четыре вагона из «поезда смерти» — наши в буксы песок насыпали. Охраны мало. Надо попробовать…
При отступлении из Поволжья белогвардейско-эсеровские власти расстреляли многих заключенных коммунистов, а остальных погрузили в эшелоны и отправили в сибирские тюрьмы. Дорогой в поездах вспыхнула эпидемия тифа. Когда составы добрались до Сибири, ни один город не разрешал разгружать их у себя. Началось бесконечное странствование эшелонов, прозванных «поездами смерти», по Сибирской магистрали — с запада на восток и обратно с востока на запад. Заключенные умирали десятками и сотнями, в вагонах царила ужасающая скученность, грязь, отсутствовала элементарная медицинская помощь. А ведь среди заключенных были, кроме всего прочего, и раненые в боях, искалеченные пытками.
Наша партийная организация прощупывала все проходящие «поезда смерти», искала, нет ли где податливой охраны. Наконец нам повезло.
При четырех гришевских вагонах охраны вообще было мало. Частично солдат удалось распропагандировать — тех, что досыта нагляделись, как расправляется колчаковщина с неугодными ей людьми, не только с коммунистами, но и просто с обывателями.
Группа вооруженных подпольщиков безлунной майской ночью подобралась к тупику. На часах стоял «наш» солдат, с ним заранее условились. Негромкий свист — и мы у цели. Дверь караульной теплушки приоткрыта. Несколько человек с часовым поднялись туда. Тихий стон, возня — и все кончено. Конвоиры, оставшиеся верными Колчаку, успокоены навеки.
Откатываем двери теплушек с заключенными — в нос ударяет смрад.
— Товарищи, выходите, вы свободны.
Тишина… не верят!
Мы поднялись в вагоны и были потрясены тем, что увидели. На нарах, на полу вповалку, в изодранной одежде лежали не люди — настоящие скелеты, обтянутые кожей. Никогда ранее мне не приходилось встречать до такой степени изможденных, обессиленных людей. У многих гноились штыковые и пулевые раны.
Через два часа вагоны опустели. Всех, кто мало-мальски мог держаться на ногах, отправили с проводниками в партизанские отряды к Звереву и Смолину. Остальных разобрали по домам и спрятали шахтеры. Наша организация стала собирать для освобожденных деньги и одежду. Но самое главное было — достать документы. Тут показала себя Митава: ведая делами начальника уезда Волохова, она печатала всевозможные справки, которые передавались бывшим узникам «поезда смерти». Кроме того, Огурцовы и еще несколько большевиков в окрестных волостных правлениях сумели получить с полсотни паспортных бланков.
Заключенные большевики были спасены.
А 2 июня по решению партийного подполья профсоюз объявил забастовку. Шахтеры предъявили ряд экономических требований.
Власти всполошились. Из Иркутска прибыли конная милиция и казаки. К Черемхову подтянули десяток чехословацких эшелонов. Начались аресты. Одновременно приехали губернский фабричный инспектор, главный управляющий копями и меньшевик — председатель губпрофсовета. Эти господа примчались, чтобы попытаться «мирно» уладить конфликт.
Но военные власти уже не надеялись на услуги «примирителей» и приняли свои меры — прежде всего закрыли союз горнорабочих. Одновременно они сделали вид, что готовы вести переговоры. Мы составили комиссию и послали ее к администрации копей и чешским властям. Ей дали письменный наказ — требования рабочих. «Дискуссия» началась в доме шахтовладельца Щелкунова и длилась два дня. Власти не шли на уступки.
На третий день, прямо на улице, меня остановил конный патруль — два чеха и два казака.
— Вы Чертов? — спросил казак, которого я ни разу в глаза не видал.
Уже эта деталь мне не понравилась: пахло провокацией.
— Да.
— Ваш паспорт.