Мне ничего не оставалось, как подать его верховому.
— Идите вперед.
Я пожал плечами и зашагал. Двое конных поехали по сторонам, двое сзади. Смотрю, следуем прямехонько в контрразведку. У крыльца двое моих конвоиров, опять на основе «паритета» чех и казак, спешились и ввели меня в канцелярию. Там сидели чешские и русские офицеры. Когда я вошел, они разговаривали с каким-то рабочим, но сразу же прекратили беседу. Рабочий повернулся и торопливо выскользнул из комнаты. Это был шахтер Комаровских копей Петров. Захолонуло сердце — у нас ходили слухи, что он предатель.
— Ну, здравствуй, Чертов! — улыбаясь, сказал один из русских.
Все весело захохотали.
— Прошлый визит к нам сошел тебе благополучно, черемховский «му-жи-чок», — раздельно отчеканил офицер. — Теперь нам известно, кто ты — Мызгин, большевик, бывший каторжанин, член боевой дружины. Но об этом разговор после. Может, у тебя есть еще один паспорт? И оружие? Обыскать!
Обыскали. Ничего больше не нашли. Я уже ждал, что сейчас меня, раба божьего, прямым маршрутом отправят в тюрьму, но ошибся. Зазвонил телефон, чех на хорошем русском языке с кем-то переговорил и приказал:
— Отведите его в дом Петра Карповича Щелкунова.
Русский офицер снова засмеялся:
— Значит, встретитесь со Стрельченко и Трифоновым.
Вот как! Значит, и их…
Чешские власти и русская администрация копей сначала попытались заставить нас прекратить забастовку. Пришлось принять участие в длинной и хитрой комедии. Здесь были и длинные речи, и издевательства, и уговоры, и дискуссия о сравнительном положении русских и западноевропейских шахтеров, в которой модельщик Трифонов на обе лопатки положил своего противника — чехословацкого инженера в мундире полковника.
На нас пытались даже воздействовать роскошным обедом с вином. Есть мы ели — здорово проголодались, а пить отказались.
Щелкунов засмеялся:
— Ну, Мызгин, — Иван Михайлович, кажется? — не пьет, это понятно — хороший тенор, потерять опасается. А вот Трифонов меня удивляет. О, я знаю, выпивал не хуже, чем модели делал. Что же касается Стрельченко, то меня даже жена его просила, чтобы получку ей выдавать…
— Не ты меня, Петр Карпыч, поил, не тебе об этом говорить, — отрезал Трифонов. — Пью только промеж своих…
Вся эта волынка кончилась тем, что администрация пошла на смехотворные, явно неприемлемые для рабочих уступки.
— Это все? — спросил я. Трифонов и Стрельченко еще раньше, окончательно разозлившись, ушли. — Значит, теперь разрешите провести собрания по копям и объявить ваши милости?
— Зря ехидничаете, — ответили мне. — Разрешаем. Но имейте в виду: пока дело о забастовке шло гражданским порядком; если же наше терпение иссякнет, оно перейдет к военным властям…
Чех вывел меня из дома. С куцей бумажонкой — уступками — я отправился на Рассушинские копи, чувствуя себя мышью, с которой играет кот. Может, скрыться? Нельзя, эти сволочи могут заявить, что мы согласились с решением администрации и призвали выходить на работу. Расскажу все шахтерам, потом выпустим листовку.
На копи я пришел ко второму гудку. По дороге у рабочих узнал, что настроение у стачечников бодрое, но что ночью, пока мы заседали, пригнали много пленных, заставляют их кайлить уголь.
Тревожным гудком собрали шахтеров. Пока народ сходился, я успел многим сообщить о переговорах. Рабочие соорудили импровизированную трибуну из старых тачек, и я взобрался на нее.
— Товарищи! Я пришел рассказать… — но рассказать я ничего не успел: два дюжих колчаковца стащили меня вниз.
— В чем дело? — возмутился я. — Комиссия разрешила это собрание. Спросите дежурных телефонистов!
— Помалкивай! — гаркнул один. — У нас распоряжение тебя арестовать. Эй, казаки, ремень! — Ясно, что все было заранее подготовлено. Мне крепким ремешком скрутили руки за спиной. — Этак будет поспокойнее.
Но в толпе рабочих кто-то крикнул:
— Шахтеры! Что ж мы смотрим! Он за нас старался!
И рабочие бросились на казаков. Но тут в рудничный двор влетели конные чехи. Грохнули два залпа вверх, и конники лошадьми стали давить людей.
…Я снова очутился в колчаковской контрразведке.
Допрашивать меня не стали. Из соседней комнаты вышел какой-то офицер и прочел мне бумажку, из которой явствовало, что я обвиняюсь в подстрекательстве к забастовке.
— Распишитесь.
— Завязанными руками?
— Для этого мы развяжем.
— Не трудитесь. Все равно эту филькину грамоту подписывать не стану.
Конный и пеший конвой повел меня из контрразведки сначала по Большой улице к собору, потом в его двор, где казаки, как на войне, разбили целый бивак. Это войско охраняло небольшой домик с крохотным оконцем, перекрещенным изнутри и снаружи решетками. Дверь с крепкими запорами и маленьким волчком. Туда-то меня и впихнули, развязав руки. В каталажке уже сидели Стрельченко и Трифонов.
— Как вы сюда попали?
Трифонов засмеялся:
— Видно, так же, как и ты.
— Вы же свободно ушли!
— Какое!.. Во дворе сразу скрутили.
Значит, нас упрятали в эту дыру, чтобы не дать возможности снестись с волей. Отсюда не убежишь!
Так прошло трое суток. На допрос не вызывали.
На четвертое утро распахнулась дверь:
— Выходите!
Нас окружило плотное кольцо конвоя, у всех оружие наготове. Вывели на улицу.
— Разойдись!.. Отступи!.. — то и дело хрипло орали конвоиры.
Так нас доставили в штаб полковника Богатнау, коменданта Черемховского угольного бассейна. Поднялись на второй этаж. Коридор и большая приемная были заполнены шахтерами.
— Рабочие! — громко обратился я к ним.
— Будете говорить — всех перестреляем! — энергично предупредил начальник охраны.
— За что же?! — крикнул кто-то из горняков.
Двое конвоиров сразу бабахнули в потолок, только штукатурка посыпалась.
— В следующий раз стреляем в народ! Понятно?..
Стало тихо.
Нас провели в длинную комнату. В дальнем углу, за столом, покрытым зеленым сукном, сидел рыжеватый мужчина лет сорока в погонах полковника. Это и был палач шахтеров Черемхова Богатнау. Справа от него сидел уездный начальник Волохов и два офицера колчаковской милиции, по левую руку — чехи.
— Пригласите представителей копей, — негромко произнес Богатнау.
Когда комната наполнилась рабочими, он продолжал:
— Мы собрали сюда всех вас, представителей рабочих, чтобы показать вам подстрекателей этой позорной забастовки. Вместо того чтобы проявить свою благодарность нашим доблестным войскам и союзникам, освободившим вас от засилья большевиков, вы мешаете русской армии. Я и чешское командование в последний раз предлагаем, чтобы вы немедленно приступили к работе. Павел Герасимович, зачитайте приказ командующего.
Волохов вытащил из папки лист бумаги и встал:
— Коменданту Черемховского бассейна полковнику Богатнау. Истекло три дня после опубликования вашего приказа, но забастовка не ликвидирована. Приказываю всем забастовщикам немедленно встать на работу. Неповинующихся этому приказу арестовать и предать военно-полевому суду, каждого десятого расстрелять, остальных сослать на каторгу. Со своей стороны, обещаю пойти навстречу справедливым и возможным требованиям рабочих. Одновременно мною высылается комиссия для выяснения причин забастовки. Командующий округом генерал-лейтенант Артемьев.
— Слышали? — обратился к присутствующим Богатнау. — Понятно?
— Понятно, — довольно дружно ответили представители копей.
— Итак, завтра в двенадцать часов дня все как один вы выйдете на работу. Объявите это рабочим и приступайте к работе сами.
— А как же с нашими нуждами? — спросил кто-то. — Генерал Артемьев обещает удовлетворить. Может, в приказе об этом еще что есть?
— Это все, — раздраженно сказал Волохов. — Сначала надо приступить к работе, добывать уголь, который так необходим русской армии. А потом с вами станут разговаривать об улучшении вашего положения.
— Пото-ом?!
— Вы срываете армии выполнение ее задач!
— Когда эта задача будет выполнена, у вас, рабочие, будет все! — с легким акцентом вдруг вмешался чешский полковник, тот самый, с которым в доме Щелкунова спорил Трифонов.
Я не выдержал и крикнул:
— Товарищи рабочие! У нас не будет ничего… — конвоиры набросились на меня, но я еще успел договорить: — Если прекратим борьбу!.. — Мне зажали рот.
— Ну, хватит, — прорычал Богатнау. — Ступайте. И имейте в виду: эта большевистская сволочь будет заложниками. Если не начнете работать до указанного часа, мы их расстреляем и наведем порядок по приказу генерала Артемьева.
Мне удалось вытолкнуть изо рта кляп и крикнуть:
— Не работайте! Борьба только начинается! Их гибель неизбежна! Мы — это капля. Не жалейте нас!
Меня свалили на пол и заткнули рот так, что я едва дышал.
Рабочие разошлись. Нам связали руки, потом привязали друг к другу и в таком виде доставили обратно в каталажку.
— Что теперь будет? — проговорил Стрельченко.
— Расстреляют, конечно, — ответил я. — Жаль только, если шахтеры начнут работать, — забастовка провалится, а нас они этим не спасут.
Товарищи молчали.
— Может, наши что-нибудь придумают. — Я сказал это, чтобы утешить друзей: сделать что-либо за такой короткий срок невозможно. — Давайте немного отдохнем. Может, что-нибудь придет в голову.
Мы улеглись на полу. Время бежало неудержимо вперед, близясь к развязке. За стеной слышался шум. Чья-то физиономия заглянула в волчок, потом другая… И вдруг в душе поднялся бурный протест: неужели покорно умереть? Нет, ни за что! Погибать, так в схватке!
— Товарищи, — горячо зашептал я так, чтобы не слышали часовые, — давайте умрем в борьбе. У меня есть план. Когда камеру станут открывать, я встану за дверной косяк, ты, Стрельченко, за второй, Трифонов останется возле стены. Сразу хватайтесь за винтовки. — Я показал, как можно легко обезоружить нападающих приемом джиу-джитсу. — Будем пробиваться на волю.
Товарищи не согласились.