Трудно, ох, трудно было организаторам восстания сдерживать нетерпение людей — одновременно приходилось сдерживать и свое собственное нетерпение!..
И вот час пробил.
…В тот день, 20 декабря, я был дома, в Заларях. Вечером у школы остановились сани. Кто-то нетерпеливо застучал в окно.
— Кто?
— Открой, товарищ Мызгин. — Приезжий назвал пароль.
Я отворил дверь, и в сени ввалился человек в овчинной шубе, покрытой инеем.
— Собирайся скорей. Велено прибыть на совет.
Посыльный примчал меня прямо в коммерческое училище — в то самое здание, где мы в экстазе пели, узнав о падении самодержавия. Думали ли тогда мы, что еще реки крови прольются, пока рабочий класс и трудовое крестьянство России обретут власть и свободу!..
В училище собрались руководители восстания.
— Пришла телеграмма Политцентра, — доложил товарищ Кичанов, — немедленно выступать. Иркутяне тоже готовы к восстанию.
Решено было начать в три часа ночи.
Я попал в группу Кичанова — нашей задачей был захват почты и телеграфа. Мы знали, что они охраняются усиленным нарядом колчаковской милиции.
Молча выступили отряды. Ни огонька цигарки. Суровые, напряженные лица…
Наша группа из шести человек заняла исходное положение. Напряженно ждем сигнала…
И все-таки сигнал — гудок Щелкуновского завода — прозвучал неожиданно.
— Вперед!..
Мы стремительно ворвались в здание телеграфа. Часть охраны сложила оружие без сопротивления, ошеломленная и испуганная. Но другая часть заперлась в аппаратной.
— Сдавайтесь! — предложил им Кичанов. — Мы сохраним вам жизнь.
— Бандитам-большевикам не сдадимся! — ответили из аппаратной.
— Напрасно сопротивляетесь. В городе восстание. Все уже в наших руках. Уполномоченный Политцентра приказывает вам освободить телеграф. Во избежание кровопролития еще раз предлагаю сдаться.
Ответа не последовало.
— Выбить дверь! — приказал Кичанов.
Четыре приклада враз ударили в тонкие доски. Дверь разлетелась в щепы…
И тут из аппаратной грянул выстрел… второй…
Мы дали залп. Со стоном рухнуло наземь тяжелое тело. Испуганные крики:
— Сдаемся!.. Сдаемся!..
Четыре человека стояли бледные, подняв руки. Оружие их валялось на полу. Тут же, лицом вниз, лежал убитый — начальник колчаковской милиции.
Он да еще начальник контрразведки оказались единственными жертвами почти бескровного переворота в Черемхове.
Повстанцы захватили и предателя Волохова, управляющего уездом. Я видел его на следующий день — необычно трезвого, но совершенно раздавленного, отвратительного. Через несколько месяцев Волохов был расстрелян за свои преступления перед революцией.
Зато какой сердечной, дружеской была встреча с Машей Митавой!
Вся власть в городе перешла в руки образованного повстанцами Ревкома. Во главе его встал Ю. Кичанов.
Поздно вечером следующего дня Ревком собрался на заседание, чтобы решить, как держаться дальше. Положение оказалось серьезнее, чем мы ожидали. Связь с Иркутском была прервана — видимо, иркутский Политцентр почему-то еще не выступил. Это грозило серьезными осложнениями. Мы послали делегата к чешскому командованию, прося разрешения установить связь с Иркутском по железнодорожной телеграфной линии. Оказалось, что по железнодорожному телеграфу связь есть только в сторону Нижнеудинска. Но чехи обещали, как только будет возможным, связать Ревком с Политцентром.
Чехи предупредили нашего посланца, что к Нижнеудинску по тракту подходят крупные силы отступающих колчаковских войск. На своем пути они наводят ужас на население массовыми расстрелами, грабежами, насилиями.
Перед нами встала угроза оказаться меж двух огней — фронтовые части и карательные отряды из Иркутска могли нас раздавить.
Что делать?
Я предложил оставить город и уйти на соединение с партизанами Зверева.
— А кто знает, где он сейчас, Зверев? — возразили мне.
— Это я беру на себя. У меня есть с ним связь.
Решились ждать до утра. Если связь с Иркутском не наладится — отступать к Звереву.
Утро принесло нам радость: по восстановленной линии Политцентр передал, что стягивает к городу все силы окрестных боевых отрядов, и приказал черемховцам прибыть вооруженными в Иннокентьевскую.
Оставив в Черемхове запасную дружину, наш отряд отбыл к Иркутску. Мы приехали на Иннокентьевскую днем 24 декабря. Оказалось, что утром восстание в Иркутске началось. Первыми выступили солдаты расположенного в Глазовском предместье 53-го полка и местной Иркутской бригады. Их поддержали железнодорожники. Но провокационный слух о подходе семеновцев помешал присоединению остальных частей гарнизона. Повстанцы вынуждены были очистить город и отойти за реку Ушаковку, в Знаменское рабочее предместье. В ночь на 28 декабря поднялись находившиеся под большевистским влиянием инструкторская школа и отряд особого назначения, состоявший из пленных красноармейцев.
Кстати сказать, этот «особый отряд» был сформирован управляющим Иркутской губернией эсером Яковлевым, который считал его своей личной «гвардией». Яковлев настолько был уверен в преданности отряда особого назначения, что пытался спекулировать им. Довольно трезвый политикан, Яковлев понял, что песенка Колчака спета и стал нащупывать пути спасения. Пригласив на тайные переговоры товарища Ширямова, он предложил большевикам «обмен»: особый отряд в решительный момент освободит из тюрьмы политзаключенных, а за это после переворота Яковлеву и его сотрудникам будет гарантирована свобода.
Колчаковский губернатор и не предполагал, что Иркутский большевистский комитет давно установил связь с «особым отрядом» и выработал вместе с солдатами свой собственный план освобождения политической тюрьмы…
В первые же дни восстания отряд особого назначения явился главным ядром повстанцев.
Но силы восставших все же были настолько незначительны, что только растерянность колчаковского правительства и командования позволили повстанцам держаться до подхода подкрепления.
Меня вызвали в большевистский штаб.
— Товарищ Мызгин, — приказал мне руководитель штаба, — поедешь с поручиком Осьмушиным в Залари. У тебя там, говорят, связи? — это звучало полуутверждением, полувопросом.
Я подтвердил.
— Встретьтесь со Смолиным и с Каландарашвили, он должен вот-вот туда подойти. Передайте наш приказ: быстро идти на поддержку Иркутска.
Нам выправили документы чинов колчаковской контрразведки, и мы верхами выехали по Сибирскому тракту. Ни у кого не вызвав подозрений, почти без остановок мы ехали день, ночь и еще день. Прискакали в Залари и остановились на квартире Колобковых — один из сыновей их, Вася, был связистом Смолина. Парень огорчил нас: Смолин будет в Заларях лишь через сутки, ночью.
Тридцать часов не выходили мы из дому, чтобы не попасться кому-нибудь на глаза. Наконец Вася, которого целый день не было дома, вошел в избу, отряхнул с валенок снег.
— Пошли, — коротко пригласил он.
Вася привел нас к маленькому, только чудом не развалившемуся домику. Вслед за своим провожатым мы переступили порожек. Перед нами стоял среднего роста человек в солдатской одежде.
Мы молча оглядели друг друга.
— Как бы сделать, чтоб никто не помешал разговору? — произнес Осьмушкин.
— Выйдите, — коротко кивнул человек Васе и хозяйке.
Те без звука подчинились.
— Вы Смолин?
— Смолин. А вы кто?
Мы назвали пароль и рассказали, в чем дело.
— Оружия, захваченного нами в Батарейной, хватит на целую армию. Не знаете ли вы, когда здесь будет Каландарашвили?
Оживившийся Смолин рассказал, что прошлой ночью к нему в отряд пришел разведчик Каландарашвили.
— Каландарашвили с основными силами на днях прошел Тагну и завтра к ночи будет в Заларях. Мои партизаны должны повести его на Ангару для переговоров с отрядом Зверева.
Пришлось нам ждать еще день…
В десятом часу вечера вновь появился Вася. Мы отправились на конспиративную квартиру Каландарашвили. Мне очень интересно было познакомиться с одним из самых легендарных сибирских партизан. Дорогой наш связной рассказал, что Каландарашвили прибыл в Залари только с охраной, а весь его отряд прошел мимо села Диканька в бурятский улус. Там будет дневка.
Вот и дом, где остановился партизанский командир.
Навстречу нам вскочил красивый кавказец с большой бородой. Его горячие карие глаза приветливо смотрели на нас.
— Здравствуйте, товарищи, здравствуйте! Садитесь, гостями будете! — оживленно заговорил он. — Ну, зачем Каландарашвили нужен? Вот, Смолин сказал, — указал он на сидевшего тут же и по-приятельски кивнувшего нам Смолина.
Мы опять повторили свой рассказ. При слове «оружие на Батарейной» у Каландарашвили загорелись глаза, и он забегал по комнатке:
— Ай, как хорошо! Теперь армию целую вооружим! Мне всегда удача! — и он, схватив за плечи, затряс Смолина. — Ну, товарищи, тогда и отдых отменю. Сегодня же выступаю. Поезжайте домой, скажите: пусть послезавтра встречают Каландарашвили за тюрьмой на Якутском тракте. Счастливой дороги!
Мы тут же выехали в обратный путь и в полтора суток, измучив себя и загнав коней, прискакали в Иркутск.
Каландарашвили с присоединившейся к нему частью смолинцев первым прибыл на поддержку восставшего города. Начались решительные бои, которые шли восемь дней. 5 января город был занят восставшими войсками.
Правительство Колчака прекратило свое существование.
Официально власть взял в свои руки Политцентр. Ему тотчас же оказали поддержку чехи.
Еще 27 декабря на станции Нижнеудинск чехословаки задержали поезд Колчака и эшелон с русским золотым запасом, распустили охрану верховного правителя и приставили к нему свой конвой. Когда следовавший на восток поезд с золотом, к которому был прицеплен вагон Колчака, прибыл в Черемхово, по требованию нашего Ревкома в состав охраны адмирала включили черемховских дружинников. Дальше вагон бывшего верховного правителя, над которым развевались флаги Англии, США, Франции, Японии и Чехословакии, двинулся под двойной охраной.