Особенно трудно было да спусках; до этого я не знал, что голодному, обессиленному человеку куда легче идти в гору, чем под гору, когда ноги отказываются держать вес твоего собственного тела.
Во вот мы и в Симе!
Ночью отдохнули, а утром узнали, что конная полиция и казаки были перед вечером в поселке, искали «налетчиков», но, конечно, безрезультатно.
Второй группе нашего отряда во главе с Михаилом Кадомцевым тоже удалось выйти к железкой дороге, на товарном поезде доехать до станции Кропачево, а оттуда на пассажирском до Уфы. Таким образом, их часть багажа благополучно прибыла к месту назначения.
А тот динамит и гремучую ртуть, что сбросили в речку Юрюзань, мы после сдачи моста в эксплуатацию, в конце августа, вытащили и тоже доставили в Уфу. В воде им ничего не сделалось…
В ЛЕСАХ УРАЛА
Россия продолжала бурлить. Вспыхивали крестьянские бунты, восстали военные моряки Свеаборга и Кронштадта. Царизму удалось подавить, потопить в крови эти выступления, но идея восстания жила. Партия держала курс на всеобщее восстание. В противовес плехановскому «не надо было браться за оружие», наша партия бросала в массы огненные ленинские слова: «Будем помнить, что близится великая массовая борьба. Это будет вооруженное восстание. Оно должно быть, по возможности, единовременно. Массы должны знать, что они идут на вооруженную, кровавую, отчаянную борьбу. Презрение к смерти должно распространиться в массах и обеспечить победу. Наступление на врага должно быть самое энергичное; нападение, а не защита, должно стать лозунгом масс, беспощадное истребление врага — станет их задачей… Партия сознательного пролетариата должна выполнить свой долг в этой великой борьбе».
Летом 1906 года правительство распустило кадетскую I Государственную думу, открыто показав, что оно возвращается к неограниченному самодержавию.
Царизм отвечал народу разгулом репрессий.
У нас в Симе, как и на других заводах Южного Урала, началась волна обысков. Полиция рьяно искала партийцев и просто «подозрительных». Особенно настойчиво охотилась охранка за боевиками, участниками недавних налетов, но тщетно. Это приводило ее в ярость.
При повальном характере обысков мы обязаны были принять меры безопасности. В конце августа Михаил Гузаков созвал нашу дружину. С тщательными предосторожностями собрались почти все боевики на берегу речки Сим, в густых зарослях душистой черемухи. Михаил пришел на собрание из леса: он к тому времени вместе с Александром Киселевым вынужден был перейти на нелегальное положение.
— Товарищи, мы не имеем права допустить, чтобы нас разгромили, — сказал наш командир. — Партия приказывает нам не складывать оружия. Значит — осторожность. Надо сберечь силы к решающему дню. Все нелегальное убрать из домов немедля. По своим садам не прятать, зарывайте либо на гумне, либо на заводе, либо за селом. Найдут — не узнают чье. Если кому грозит непосредственная опасность, придется перейти на нелегальное положение. Еще раз повторяю: мы обязаны сберечь наших людей, чтобы, когда придет час, было кому взять оружие.
Боевой организации стало известно, что Митя Кузнецов, Вася Лаптев и я попали на заметку. Совет дружины распорядился, чтобы я перепрятал всю находившуюся у меня нелегальную литературу, записи занятий дружины, инструкции по сигнализации и, конечно, всю бомбистскую технику: динамит, пироксилин, патроны гремучей ртути. Было решено: утром ко мне зайдут Оля Сулимова и моя сестра Агафья, и мы втроем отнесем все к брату Ольги, литейщику, он у полиции на хорошем счету.
Вернулся я с собрания очень поздно. Собрал всю нелегальщину, упаковал. Не раздеваясь, прилег на кровать и с трудом задремал…
На рассвете, когда еще не выгоняли скотину, к нам сильно застучали. Я вскочил и схватился за браунинг. Мать метнулась к двери.
— Кто… там? — испуганно спросила она.
— Это я… Лаптев Вася… Откройте, — отвечал прерывистый голос.
Мать отворила. В избу прямо-таки ввалился, задыхаясь, Василий.
— Понимаешь… такое дело, — не очень связно выдавливал он слова. — После собрания мы немного выпили… с ребятами… Я до дому дошел поздно… Смотрю — обыск… Я бежать… к тебе… Думаю, у Ванюшки, наверное, полиции нету…
— А тебя не заметили? — резко спросил я.
— Нет, что ты! Я осторожно…
В этот момент моя мать испуганно вскрикнула:
— Сынок! Стражники! Бегите!
Я глянул в окно: полиция была совсем близко.
Как был, в одном белье, я выпрыгнул в окно и перескочил во двор к соседям. Лаптев выбежал через сени и нашим огородом побежал к лесу. Меня полицейские не заметили, а Лаптева увидели и открыли по нему стрельбу. Но тот не растерялся, вспомнил, чему учили на занятиях дружины, и помчался крупными прыжками. И ему и мне удалось благополучно скрыться в лесу, в частых зарослях черемушника. Но там мы разминулись.
Так, без штанов, я просидел в лесу до самого вечера. Когда стемнело, решил пробраться потихоньку домой — надо же было одеться. А кроме того, мне хотелось узнать результаты обыска; может быть, кого-нибудь арестовали.
Лес подходил к нашему дому совсем близко, сажен на сто, а кустарник почти вплотную. Поэтому скрытно добраться до избы было не очень трудно. Шел я медленно, останавливался, прислушивался, осматривался — ведь полиция могла оставить засаду.
Но все обошлось хорошо.
Когда я вошел в дом, там вокруг матери сидели несколько женщин-соседок и горько плакали.
Мать кинулась ко мне.
Я едва вырвался из материнских объятий и стал быстро одеваться, одновременно расспрашивая, что произошло после нашего побега. Оказалось, обыски были еще у Королева, Кузнецова, у Гузакова. У Лаптева нашли прокламации, револьвер, который боевики взяли у полицейского Кожевникова. На квартире Королева обнаружили много листовок и нелегальных книг. У меня забрали все: заряженные бомбы, патроны гремучей ртути, динамит, пироксилиновые шашки, бикфордов шнур, устав боевых дружин, свисток и перечень сигналов, книги, прокламации. Однако арестовать никого не арестовали. Вася Королев тоже сбежал.
Мать тем временем собирала на стол. Но поесть мне не пришлось. В избу вбежала сестренка:
— Полицейские! На лошадях!..
И я снова бросился бежать, впопыхах схватив вместо своего пиджака отцовский. А был мой отец громадного роста, служил в молодости в лейб-гвардии, и я в его пиджаке прямо-таки утонул. Но не возвращаться же менять пиджак…
За ночь я решил добраться до села Биянки и через родителей Миши Гузакова разыскать его самого и других товарищей. Идти мне предстояло двадцать восемь верст, через высокие горы, поросшие густым лесом.
Ранним утром я дошагал до Биянки, ноги гудели от усталости. Прямо к старикам Гузаковым я не пошел, знал, что стражники и шпики следят за их домом: надеются, что Михаил рано или поздно явится к родителям. На самой окраине села я постучал в домик сочувствовавшего партии Ивана Пятакова. Тот проснулся, впустил меня. Он рассказал, что ночью у Мишиного отца был обыск, и стражники, по-видимому, еще не уехали.
— Ты иди прямо сейчас на пашню Фепешкина, это верст за семь от Биянки, — сказал он зевая. — Знаешь? Там на пашне есть балаган. Вот в нем и укрываются Михаил с Сашей Киселевым. А с Сашкой-то плохо. Кровью харкает…
— Ах ты, беда какая!
Чудесный был парень Саша! Он учился в ремесленном училище, болел чахоткой, но, несмотря на это, всего себя отдавал борьбе. Хороший товарищ, добрый такой, для друга ничего никогда не жалел, готов был отдать последнюю рубашку. И вот — кашляет кровью. И это осенью, в сыром лесу… Эхма!..
Делать было нечего, хоть я и очень устал, пришлось уходить. Незадолго до полудня, утомленный и разбитый, я, наконец, добрался до балагана. Обнялся с Мишей и Александром. Саша и вправду чувствовал себя скверно… Рассказал им все по порядку.
— А где же сейчас Лаптев с Королевым?
Я пожал плечами:
— С Василием мы разминулись, а насчет Королева я только у соседок узнал. Я с ним не встретился.
— Н-да…
Поздно вечером пришел Ваня Пятаков. Он пришел не один, привел Василия Королева и рассказал, что на вторую после обыска ночь Василий Лаптев пробрался домой, к жене. Но за избою, видно, следили, обложили ее плотным кольцом. Полицейские схватили Лаптева и под сильным конвоем отвели в участок. Еще сделали обыски у Чевардиных, Саловых, но ничего не обнаружили и никого не арестовали.
— Теперь, наверно, бросятся в Миньяр, в Ашу, — задумчиво проговорил Михаил. — Будут считать, что мы там скрываемся. Им в голову не придет, что мы бродим в лесах — дело-то к осенним холодам идет…
Пораздумав, мы решили перекочевать в лесную сторожку на ручье Гремячка, верстах в двенадцати-пятнадцати от железной дороги, между Симом и Миньяром, в ущелье меж крутых скалистых гор. В этой сторожке жил лесник, на которого целиком можно было положиться — его хорошо знал Михаил, и еще лучше старик Гузаков. У лесника была большая семья, ребятишки мал мала меньше, и жил он очень бедно. Казенный конь для объезда участка, ружьишко да припасы к нему — вот все, чем он владел. Тем не менее его жена всегда готова была приютить, накормить и обогреть человека, забредшего в их глухие места. А места здесь были действительно глухие, особенно вверх по Гремячке. Пожалуй, кроме самого лесника да случайного охотника, здесь никто не бывал. Вот там-то, в верховье ручья Гремячка, мы и решили обосноваться, пока Уфимский комитет РСДРП не решит, куда нас послать на работу.
Мы уже собирались уходить из балагана, когда неожиданно перед нами очутился Петя Гузаков. Михаил обрадовался брату — они любили друг друга, да к тому же Петр хорошо знал эти места и мог довести нас до лесной сторожки. Сам же Михаил решил отправиться в Миньяр, через тамошних товарищей снестись с Уфой и узнать, куда сдать захваченное нами в Симском ремесленном училище оружие. Кроме того, необходимо было срочно найти надежное и безопасное убежище Саше Киселеву — ему ни в коем случае нельзя оставаться в лесу.