И мы разошлись: Миша двинулся в Миньяр, а мы впятером — к Гремячке. Рано поутру мы добрались до назначенного места и уселись отдыхать. Петя один пошел к леснику выяснить обстановку и договориться.
— Все в порядке, — сообщил он, вернувшись. — Устроитесь верстах в шести отсюда. Хлеб станут приносить к леснику, а вы время от времени будете его забирать. В случае облавы лесниковы ребятишки запалят пихту. Так что, ежели увидите дым — тревога…
Мы отправились вверх по ручью и обосновались в густом пихтаче. Ночью от нас ушел Иван Пятаков, утром покинул нас и Петя. Мы остались втроем. С нетерпением ожидали возвращения Михаила. Время тянулось тоскливо и медленно. Мы все впервые оказались нелегальными, вырванными из привычной заводской обстановки, из коллектива товарищей, в первый раз в жизни не надо было работать, можно сколько угодно спать. Казалось бы, нам, с детских лет измученным тяжким непосильным трудом, такое безделье должно быть приятным. Но, как ни странно, оно нас тяготило. Руки скучали по работе. Видимо, у рабочего человека, даже когда он трудится подневольно, неизбежно свое, пролетарское отношение к труду — основе человеческой жизни, к труду, сделавшему человека человеком.
Хорошо еще, что у нас оказалось с собой несколько книжек. Мы читали вслух, спорили — это скрадывало время.
Наконец, дня через три-четыре вернулся Михаил с заданием Уфы.
За это время товарищи сумели переправить оружие из Сима к дежурному по разъезду Гремячка — нашему человеку. Мы с Василием Королевым должны были ночью забрать у него это оружие и пешком переправить в Ашу к Ереминым — к замужней сестре Михаила.
— Там поживете дня три врозь, на нелегальных квартирах. Вам передадут лекарства для Киселева, три пары сапог, шапки, стеганые жилетки. Потом возвратитесь сюда.
Да-а, видно зимовать нам в лесу!..
Сумерки еще не опустились на горы и лес, когда мы с Королевым отправились на задание. С утра накрапывал мелкий нудный дождик, теперь он усилился. Все явственней тянуло осенью.
Часам к девяти вечера достигли разъезда. Обменялись паролем, получили оружие. Оно лежало в двух вещевых мешках, которые удобно поместились за плечами.
Совсем стемнело, пошел сильный холодный дождь, дул пронизывающий ветер. Но надо идти. Дело не терпит.
— Если, паче чаяния, попадутся стражники — отстреливайтесь лишь в крайнем случае, уходите в лес, — сурово наказал нам Михаил на прощанье. — Не сдавайтесь живыми, все равно, захватят с вашим грузом — смерть.
Вот мы и тронулись в путь по такой веселой погодке, памятуя строгий приказ сотника — не ходить проезжими дорогами, а только по полотну.
Шагали молча.
Вот уже и Миньяр. Обогнули вокзал и отошли от него верст пять. Погода все хуже и хуже. Мы промокли до нитки от дождя и пота. До Аши оставалось верст двенадцать-тринадцать, когда Василий захныкал:
— Чем так жить — лучше пропасть, — скулил он, шмыгая носом и вытирая его рукавом. — Не хочу больше мучиться!.. Не пойду дальше!
Вот оно, когда сказалось бытие! Василий вырос в довольно зажиточной семье, никогда не испытывал жизненных невзгод. И вот при серьезном испытании скис. Василий и раньше не всегда вел себя как подобает боевику: например, бросил всех и убежал, когда мы возвращались после «экса» на динамитном складе. Но мы так обрадовались, что он нашелся, — как-то даже и не упрекнули его тогда: что ж, и на старуху бывает проруха…
Но теперь это уж переходило всякие границы. И все же я попытался уговорить Королева:
— Подумай, разве можем мы не выполнить задания?! Мы же оружие несем, оно необходимо партии. Да и недалеко совсем осталось. Ну, какие же мы будем боевики, если струсим? Да назад и невозможно. В Миньяре мы никого не знаем, провалимся. А тогда каторга, а то и «вешалка».
Я всячески хитрил, пытался «заходить» то с одной, то с другой стороны, но тщетно. Королев наотрез отказался идти дальше. Он снял мешок и потребовал, чтобы я отдал ему деньги, что нам выдали на кормежку. Я не выдержал:
— Черт с тобой! На, забирай деньги, сволочь! Отдавай браунинг и катись к дьяволу! Я один дотащу.
— А как же я без оружия буду? — и не отдает.
— Да зачем оно тебе, такому нюне?! Чтобы провалиться, подарить его фараонам?
Я не выдержал и кинулся на Королева с кулаками. Надавал я ему здорово, отнял револьвер, взвалил на себя оба мешка и, не оборачиваясь, зашагал в Ашу. Королев же вернулся в Миньяр. Больше я его никогда не видал…
В Аше у Ереминых ждал меня Павел Гузаков — старший брат Миши. Он принял груз и поставил меня на конспиративную квартиру к моему дяде Павлу Булавину. Как и было условлено, через три дня я получил медикаменты и одежду и отправился восвояси на этот раз другой дорогой: по взгорьям, через углесидные печи, где было много своих.
Михаил здорово отругал меня за то, что я не смог уговорить Королева, а за то, что забрал у него оружие, похвалил.
Утром мы с Мишей отошли вверх по ручью еще версты три и отыскали небольшой хрустально чистый родничок. Над ним решили построить небольшую хибарку с железной печкой. За то время, что я перетаскивал оружие, Михаил успел даже припасти для «стройки» несколько бревен. Значит, зимуем здесь…
Но как же Саша Киселев? Мы делали для него все, что могли: одевали потеплее, смастерили из жердей койку и постелили мягкого душистого сена, не жалели лекарств, но он чувствовал себя все хуже и хуже… Питание наше было, конечно, не для тяжело больного туберкулезом. А главное — сырость и холод. Что делать? Глядя на Сашу, который держался мужественно, пытаясь не подать виду, как ему плохо (он даже шутил и смеялся, стараясь нас развеселить), хотелось плакать от бессилия.
А тут еще однажды явился к нам с тревожными вестями Петя Гузаков: в округе полно пешей и конной полиции, стражников. Они все время крутятся возле Биянки.
— Вам надо перебираться, — заявил Петр. — Двигайте к речке Трамшак, там и леса не хуже здешних. А главное — больше своих лесников. Скажем, Никифор Кобешов — верный мужик, надежно вас укроет.
Легко сказать — перебраться! Саша почти не мог ходить. Но делать нечего — надо!
Мы собрали все необходимое и втроем двинулись в путь. Саша совсем обессилел, пот лил с него градом, он то и дело просил остановиться и натужно кашлял. Удивительный это человек! Ему было очень трудно, однако он не унывал, весело смеялся, расписывая, как мы нагвоздим продажным шкурам-стражникам, если они на нас нападут. И это были не пустые слова: у каждого из нас в кармане лежал браунинг с несколькими обоймами, а у Миши еще три самодельные бомбы. И если бы дело дошло до стычки, мы недешево продали бы свою жизнь.
Шли мы страшно медленно. За весь день проделали лишь половину намеченного пути — верст двенадцать. Пришлось заночевать. Набрели на лесистую котловину: видимо, когда-то здесь геологи что-то искали и бурили шурф. Расположились на ночлег. Устали мы все так, словно прошагали верст сорок.
Утром проснулись — туман, как бывает в начале сентября. Решили обождать, пока туман рассеется, чтобы Саше было не так тяжело. А пока что Михаил взялся чистить свою охотничью берданку. Почистил, смазал, зарядил, но, видно, не поставил на предохранитель. А Саше захотелось посмотреть ружье. То ли он взял берданку неосторожно, то ли задел спуск, но только неожиданно раздался гулкий выстрел, пошло гулять эхо.
— Ах, чертяка! — вскрикнул Михаил. — Пуля пробила рукав его тужурки, надетой внакидку.
Эхо смолкло. Мы прислушались: как будто тихо. Тронулись дальше. Прошли мы, быть может, с версту.
— Ложись! — скомандовал вдруг Михаил. — Полиция…
Впереди, совсем недалеко, между деревьями в нашу сторону двигалась редкая цепь пеших полицейских. Сомнения не было — их привлек выстрел.
— Прячь Александра, прячься сам и охраняй его, — шепотом приказал Миша. — А я отвлеку стражников. — И он бросился вправо, к левому флангу цепи.
Я схватил Александра в охапку, как мальчишку, — он и впрямь так похудел, что почти ничего не весил, — и быстро пошел назад. Нашел густые кусты и в них кучу старого хвороста, замаскировал там Сашу, а сам укрылся неподалеку.
В это время началась перестрелка, с минуты на минуту она становилась все ожесточенней, все яростней. Можно было подумать, что идет настоящий бой. Потом выстрелы стали редеть. И, наконец, их поглотил взрыв. Ага, Мишка бросил бомбу! Лес дрогнул…
Издалека некоторое время еще доносились редкие выстрелы. Потом ахнул новый взрыв, и все смолкло.
В лесу стояла полная тишина. Я вылез из своего укрытия, расшвырял хворост и помог Александру выбраться на волю.
Уже вечером мы услышали тихий посвист. Я ответил. Появился Михаил. Увидев нас, он кинулся сначала ко мне, потом к Сашке, прямо-таки измял нас в своих объятиях.
— Пусти, Мишка, — кричал Александр, — задушишь, медведь!
Михаил рассказал нам, как уводил за собою полицейскую цепь.
— Когда я швырнул бомбу, — со смехом проговорил он, — сразу гады, отстали. Я им вдогонку еще одну бросил. Пусть знают!..
Вскоре мы продолжили путь. Теперь, чтобы двигаться быстрее, мы не вели, а несли Сашу: продели ему под мышки веревку и тащили попеременно на закорках, как вещевой мешок. И все же только к утру мы добрались до железной дороги. Днем не решились пересечь линию. Выбрали место посуше и залегли. К вечеру Киселеву стало очень плохо.
— Знаешь, — сказал мне Миша, — добирайся-ка ты с Александром до Кобешова один. А я сразу двину в Ашу. Надо будет — съезжу в Уфу, но устрою Сашку как следует. — Он понизил голос: — Иначе он помрет. А этак мы сбережем время.
Михаил ушел.
Мы с Сашей пересекли полотно повыше разъезда, вброд переправились через Сим. Шли всю ночь. К утру ударил первый сентябрьский заморозок…
Никифор и его жена Маша встретили нас как родных. Сашу лесник попарил в баньке и укрыл в ближайшем кустарнике.
— Выше по ручью, — сказал мне Никифор, — лет пять назад лесорубы поставили балаган. С тех пор туда ни одна душа не забредала. Ты, парень, разыщи его. Отвезем в балаган твоего Лександра.